Страница 18 из 93
Борис смотрит на меня с удивлением.
— Ну, и где же ты отдыхал? — недоверчиво спрашивает он.
— На Черноморском побережье.
И тут до него доходит.
— Ха! — усмехается он. — Могу себе представить, что это был за отпуск.
Утро приготовило нам сюрприз. Окрестности заволокло туманом. Он плотен, как вода, я почти физически ощущаю, как он давит на нас. Противотуманные фары в этом сером месиве так же бесполезны, как противогаз на дне морском, но Ахалая гонит, не снижая скорости. Остается надеяться, что дорога ему хорошо известна.
По мере того как мы поднимаемся в горы, туман редеет, растворяется, как дым костра в ночном небе. Единоборства с солнцем ему не выдержать; он отступает вниз, забивается в ущелья, стекает к морю. Минуем какую-то деревеньку, сворачиваем на проселок и через несколько минут оказываемся в пределах действия пейзажа, поражающего взор своей суровой прелестью.
Остроконечные вершины гор, как пики, пронзают ослепительно синее небо. Окруженная с трех сторон горами, долина словно сошла с какой-то старинной гравюры: налицо поместье влиятельного сеньора, и старый лес, и речка, и мост. Так и ждешь, что в следующий миг протрубит боевой рог и из дома выступит походом на врага хорошо вооруженный рыцарский отряд. Но дом — нечто среднее между гипертрофированной пастушьей хижиной и самолетным ангаром, — окруженный массивным, больше похожим на крепостную стену забором, безмолвствует и безлюден.
Борис останавливается у дома. Мы выходим и какую-то минуту любуемся окрестностями.
— Пленительный уголок! — восклицаю я.
— Еще какой! — подхватывает Ахалая. — Дом был брошен. Три года назад Зазроев купил его за бесценок, перестроил — сегодня за него дают восемьдесят тысяч! На языке деловых людей это называется «выгодным помещением капитала». Верно?
Внешний вид этого строения не дает оснований для столь оптимистических оценок.
— Что-то не верится… — бормочу я.
— Сейчас увидишь.
Осматриваем дом. Внутри — это настоящий дворец в миниатюре: старинная мебель, антиквариат, ковры, картины. Насколько могу судить, здесь есть и подлинники.
— Хорошо живет адвокат! — констатирую я.
— Состоятельный человек, — коротко поясняет Ахалая.
Он достает записную книжку и перечисляет, сверяясь со сделанными в ней пометами:
— Пятнадцатого сентября днем Зазроев выехал сюда на машине.
— На машине жены? — интересуюсь я. Это немаловажная подробность.
— На своей. У него «Жигули».
— А как супруга объясняет отсутствие ее машины?
— Говорит, муж дал на несколько дней каким-то своим знакомым. Больше ничего не знает… Еще один момент. Жена хотела приехать сюда вместе с дочерью, но он не разрешил. Сказал, что будет работать, и просил его не беспокоить. Шестнадцатого сентября между девятью и десятью вечера она звонила и разговаривала с ним.
Шестнадцатого сентября… В тот вечер мы были в ресторане…
— На даче есть телефон? — перебиваю я, пораженный пришедшей на ум несложной мыслью.
— Я же сказал — звонила! — обижается Ахалая. — Или ты считаешь, такой человек будет бегать на ближайший переговорный пункт? Слушай дальше. Утром следующего дня — это было семнадцатое сентября — на ее звонок никто не ответил. Не отвечал ни днем, ни вечером. Волнения, переживания, то да се… Восемнадцатой го она приезжает сюда сама. Зазроева на даче нет. Два дня она выжидает, а двадцатого заявляет в милицию.
— Почему только двадцатого?
— Говорит, что такие неожиданные отлучки мужа бывали и раньше. В таких случаях он всегда звонил ей — из Москвы, из Ленинграда, из Одессы… В этот раз не позвонил.
— Машина? — роняю я.
— «Жигулей» на даче не было.
— Ищите?
— Розыск мы объявили двадцатого. Пока никаких следов. — Ахалая задумчиво трет переносицу. — Я тебе вот что скажу, Виктор. Если человек внезапно исчезает, это кому-то нужно. Может, ему самому, а может, нет. Давайте исходить из того, что Зазроев исчез по собственной инициативе. В таких случаях человек обязательно что-то прихватывает на черный день. Вклад Зазроева в сберкассе не тронут. В квартире мы ничего не нашли.
— А здесь?
— Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Борис выходит из гостиной. Я следую за ним, мысленно сопоставляя даты. Об исчезновении Зазроева стало известно двадцатого. Нам доложили двадцать первого. Они искали меньше полусуток.
На кухне Ахалая обращает внимание на холодильник, спрятанный в глубокой нише.
— Что это? — спрашивает он.
— Холодильник, — отвечаю я.
— Удобно, правда? Никому не мешает… Ну-ка, помоги.
Вдвоем мы выволакиваем холодильник из ниши. Борис включает настольную лампу и светит в нишу.
— Теперь смотри, — говорит он.
Наклоняюсь и вижу вмонтированный в дальнюю стенку ниши сейф.
— Открывай, не заперто, — предлагает Ахалая.
Открываю — сейф пуст. Вопросительно смотрю на своего друга.
— Мои ребята утверждают, что в сейфе находился сравнительно небольшой прямоугольный предмет. Что-то вроде портфеля или, скорее, «дипломата». Извлекли его оттуда несколько дней назад. Много любопытного в этом доме, правда?
Мы возвращаемся в гостиную. Некоторые из картин, бесспорно, заслуживают того, чтобы им посвятить часок-другой, но сейчас у меня нет на это времени.
— Не боится хозяин оставлять такое богатство без присмотра? — интересуюсь я.
— Обычно на даче есть сторож — житель здешней деревни, — объясняет Борис. — Пятнадцатого Зазроев, когда приехал, отпустил его домой. Сказал, дня на три.
— Ты проверял?
— Обижаешь, начальник! — разводит руками Ахалая.
— Где телефон?
— Хочешь позвонить?
— Хочу посмотреть.
— Он в спальне. Это сюда.
В смысле обстановки спальня, пожалуй, самое скромное место в доме. Простая кровать, торшер, два кресла, тумбочка. На тумбочке — телефон. Для того чтобы снять трубку, человеку, сидящему в кресле, достаточно протянуть руку.
— Послушай, Борис, — говорю я, — попытайся выяснить, кто, кроме жены, звонил Зазроеву шестнадцатого в течение дня и семнадцатого утром.
— Сделаем, — коротко отвечает Ахалая.
Мой друг не привык задавать лишних вопросов. Он считает, что это непрофессионально.
Двухэтажное здание больницы расположено на окраине городка. Место под двор отвоевали у холма, срезали часть склона, стыки аккуратно выложили камнем. Холм не обиделся, взял под свою добрую опеку здание и двор. Зимой он защищает их от ветра. Летом в его тени всегда прохладно. Сегодня жаркий день. По двору, стараясь держаться в радиусе действия тени, прогуливаются выздоравливающие. Четверо из них, расположившись за деревянным столом под старой грушей, разминаются в домино.
Из двери появляется и поспешно направляется ко мне главврач, рано располневший мужчина лет сорока, с добрыми и грустными глазами. Маленькая больница в глубине, трудяга-доктор, с виду закоренелый неудачник, практикующий в диапазоне от вывихов до черепных травм, — все это поначалу вызывало у меня большие сомнения. Медицинское светило, на которое я вышел через Бориса, заставило меня отказаться от намерения при первой же возможности перевезти Ольгу в Тбилиси. «Кантеладзе? Если, не дай бог, со мной случится то же, что с вашей подопечной, я попрошу отправить меня только к нему!»
— Извините, что заставил вас ждать, — говорит главврач. — Срочная операция. Понимаете, мальчишка-слесарь транспортер на ферме ремонтировал, а механик возьми да включи… Можно сказать, по частям собрали. Будет жить парень! Под счастливой звездой родился!
Я угощаю «счастливую звезду» незнакомого мне слесаря столичной «Явой». Мы закуриваем и отправляемся в неспешную прогулку по больничному двору. Со стороны это похоже на задушевный разговор старых друзей. Но только со стороны, ибо повод, который свел нас, отнюдь не добрый.
— Состояние по-прежнему очень тяжелое, — сообщает главврач. — Бредит.
По сравнению со вчерашним днем — ничего нового. Удерживаю себя от внезапно нахлынувшего желания излить этому незнакомому человеку душу и не без усилий возвращаю нашей беседе деловое начало.