Страница 39 из 60
Радван помнил поручника-журналиста, их разговор в Татищеве и не скрывал удивления. Подумал, кстати не в первый раз в течение последних нескольких дней, что рушится концепция Верховного главнокомандующего Сикорского. И снова ему послышался голос Вихерского, вспомнились улицы, дорога, порт и вокзал Красноводска. Должен ли он доложить о Вихерском? Знал, что должен, но чувствовал, что не сделает этого; именно о нем думал, входя в кабинет Высоконьского.
Майор встретил его так, будто они расстались только вчера.
— Хорошо, что прибыли. — Майор посмотрел на часы. — Вечером жду от вас письменного донесения, и поговорим не только о командировке.
Не видя в этой перспективе ничего заманчивого, Радван начал писать донесение, хотя спешил к Ане. У него были черновые заметки, и работа не выглядела сложной, если бы не мысль о Вихерском. Помнил его комнату в Красноводске — с видом на залив, почти голубой в лучах заходящего солнца, но порт, откуда отплывали польские транспортные суда в Пехлеви, загораживали дома.
В тот вечер Вихерский без кителя полулежал на кровати, Радван отвернулся от окна и тяжело присел у стола. Потянулся за бутылкой. Налил себе стакан. Водка была теплой. Подумал — хорошо бы хоть небольшой кусочек льда.
Вихерского он встретил в штабе эвакуации в Красноводске. Радван доложил кому положено о своем прибытии и сразу понял, что он здесь не нужен: офицер в роли наблюдателя из посольства, которое уже никого не интересовало… Он вертелся между вокзалом и портом, удивляясь четкости организации эвакуации. Поезда с поляками шли по одной железной дороге из Ташкента. Все осуществлялось точно по плану, предусматривающему завершение операции двадцать пятого августа (1942 г.). Эвакуировалось более восьмидесяти тысяч человек.
Радван на своей трассе «вокзал — порт» задерживался под репродукторами, слушая последние сводки о продвижении фашистских войск: немецкие танки под Сталинградом, на Давказе. Разве можно было удивляться косым взглядам советских солдат и офицеров, наблюдавших прекрасно выглядевшие польские дивизии, убывающие в Пехлеви? «Поляки не хотят воевать, убегают с тонущего корабля».
— Не пей больше, — услышал он, — хочу тебе, Стефан, сказать что-то очень важное.
— Говори.
— Знаю тебя много лет и очень люблю, мне не хотелось бы терять твою дружбу… — Вихерский заметно колебался.
— Ты и сам выпил порядочно. Не потеряешь.
— Не знаю. Разговаривали мы с тобой и пьяные, и трезвые, но то, что я тебе скажу сейчас, это уже не пустые слова. Слушай, поручник Радван, ты имеешь дело с дезертиром.
Радван замер, затем машинально взял китель, который висел на стуле.
— Не понимаю, капитан…
— С дезертиром, — повторил Вихерский. — Я решил остаться здесь.
— Остаться здесь?.. — Радван не мог скрыть удивления, дрожащими пальцами застегивая китель. — Ты коммунист?
— Нет, — покачал головой Вихерский, — не буду тебе все объяснять, просто хочу, чтобы ты знал. Остаюсь с Берлингом, так решил. Ночью все передумал, поверь мне, это была самая страшная ночь в моей жизни.
— Но почему, почему?
— Сказал: не буду объяснять. Скажу только одно: отсюда мы дойдем до Польши, и только отсюда.
Радван молчал.
— Иди уж, — проворчал Вихерский. Он вырвал из блокнота листок и написал пару слов. — Если когда-нибудь тебе будет трудно, если у тебя не будет выбора…
Радван подумал, но взял листок, отдал честь и вышел.
* * *
…Закончив донесение, поручник не упомянул о разговоре с Вихерским, он думал только об Ане. Решил, что лучше всего пойти в госпиталь во время обеденного перерыва: ее можно было там застать, если даже она закончила дежурство утром. Конечно, Радван мог пойти к ней домой, но не хотел встречаться с Павликом. Он уже представлял себе его ироническую улыбку и злые слова, на которые сейчас не смог бы ответить.
Дорога в госпиталь вела через парк. В скверике возле репродуктора стояла толпа, слушая сводку, часто повторялось слово «Сталинград»… Радван шел центральной аллеей быстрым шагом (побежал бы, если б не военная форма) и вдруг совсем рядом увидел Аню. В накинутом на голову платке она казалась усталой и безразличной ко всему окружающему. Его охватили нежность, желание как можно скорее заключить ее в объятия. Радван преградил ей дорогу, и она только тогда увидела его и резко отодвинулась.
— Уйди, — прошептала, — не мучай меня, я все знаю…
— Что ты знаешь, ради бога, что случилось, Аня? Ты что, не видишь — я здесь…
— Перестань, в этом нет никакого смысла, я вообще не хотела с тобой разговаривать. — Девушка повысила голос, с трудом подбирая слова. — Исполнял унизительное задание, может быть, тебя обязали… О нас ты тоже писал в своих донесениях?
Радван застыл неподвижно.
— Ты с ума сошла! — Он снял фуражку, пот градом катился по его лицу.
— Докладывал в посольство!
— Ты же знаешь, что все это вранье.
— По крайней мере, не оправдывайся, — говорила она, почти плача. — Я хорошо знаю, что такое слежка, провокации…
— Опомнись! — крикнул он. — Как ты могла в это поверить?! Кто из них наплел тебе такое? — Стефан уже не владел собой. — Зигмунт? А может тот, что служит и нашим и вашим?
— И таким способом ты оправдываешься? Уходи. — Она повысила голос. — Уходи к своим лондонцам, иранцам, сыщикам, жандармам, доносчикам, проституткам, изменникам и обычным подлым трусам!
Не слушая, он надел фуражку и ушел. Репродуктор повторял: «Сталинград». Радван шел все быстрее и быстрее, как будто хотел убежать от этого места в какой-то другой мир.
В посольстве его ожидал Высоконьский. Майора удивило безразличие Радвана: поручник не реагировал на замечания начальника и его тон. Отвечал лаконично, с трудом, без желания, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, как он это сделал в донесении об эвакуации, приводя цифры и рассматривая проблемы выезда гражданских лиц. Не делая собственных выводов, одним предложением упомянул о группе Берлинга, употребив слово «остается», а не «дезертирует»…
— О группе Берлинга, — сказал Высоконьский, — мы получили донесение раньше. Считаю, что об этих людях вы могли бы сказать больше…
Радван молчал.
— Конечно, — проворчал Высоконьский, — в донесении вы умолчали также и о разговоре, точнее, о разговорах с Вихерским, а об этом тоже следовало доложить. Не цените вы наших служб, поручник.
— Капитан Вихерский, — сказал безразличным тоном Радван, — был моим учителем и другом в школе подхорунжих. В мои обязанности не входило донесение о частных разговорах с ним.
— Странно ваше разделение на частное и служебное, — жестко сказал Высоконьский. — Вы не представляете себе всей сложности своего положения. Наш разговор, — добавил он, — еще не вполне официальный, до могу сообщить, что по вашему делу возбуждено следствие.
— Моему делу? — В голосе Радвана не было страха, только удивление.
— Да, — сухо сказал майор. — Существует предположение, повторяю, предположение, будто именно вы давали местным коммунистам информацию о работе посольства, которую, как уже проверено, они передавали советским властям.
— По какому праву!.. — Радван вскочил со стула.
— Сядьте, поручник. Я не утверждаю, что вы виновны, но ваше поведение подтверждает подозрения, и тем более удивительно, что вами лично интересовался генерал Сикорский. Близкие отношения с коммунистами, с людьми из группы Берлинга… Не хочу вспоминать о подозрениях более неприятных, а именно об одном нашем сотруднике и его аресте.
Радван опять вскочил, с грохотом отодвинув стул. Высоконьскому показалось, что поручник сейчас бросится на него. Майор выдвинул ящик письменного стола и положил ладонь на рукоятку пистолета, но Стефан уже медленно успокаивался, стоя на широко расставленных ногах и тяжело дыша.
— Да, — сказал он наконец. — Я, пан Высоконьский, ничего общего не имею с коммунистами, но и с вами тоже не хочу иметь ничего общего. — И пошел к двери.
— Если вы уйдете из этой комнаты, пан Радван, — тихо сказал майор, — то безвозвратно станете на дорогу в никуда, и никто, даже Верховный, вам не поможет, но у вас есть еще время. Я отказываюсь от своих последних слов, а вы дополните свое донесение и напишите мне еще одно…