Страница 206 из 249
а Редкая вещь. Опера комическая [СПб., 1792].
Ь См.: Цпк 0.1_’агЪоге сН 01апа: а шобе1 Гог Сое! // >Мо1Г§апё Ашабё Могап. Е$$ау$ оп Ы$ 1лГе
ап<3 Ык Ми$1С. ОхГогб: Оагепбоп Рге&5, 1996. Р. 362 ГГ.
с На связь Соя /ап шпе с оперой Сальери-Касти указал Стептоу. См.: 5(ерюе А. ТЬе Могап-
Оа Роп1е Орегаз. Р. 135—136. См. также об этом: Луцкер П. Опера «Так поступают все» и проблемы позднего стиля Моцарта // Моцарт. Проблемы стиля. Сб. статей. М., 1996.
С. 31-33.
ся на сцене буквально с книгой Платона в руках), другая — к гедонистически-эпикурейскому. Таким образом, философский подтекст выявлен у Касти более отчетливо и ярко, чем у Да Понте. Зато пари, составляющее у Да Понте завязку действия, сообщает ему большую драматическую энергию.
ш
п
о
со
ш
X
О
С
X
X
*
о
>.
X
2
X
=1
О
ио
О
со
и
х
1=;
со
э
ш
н
о
о.
о
X
со
ш
<
>х
2
X
а.
О
со
к*
X о-С
О
д
н
о
Р
Он
о
д
н
Возможно, все точки соприкосновения с либретто Касти были продиктованы духом соперничества. Тот с 1783 года (после смерти Метастазио) претендовал на пост придворного императорского поэта, оттесняя Да Понте на вторые роли. После «Короля Теодора в Венеции» о нем говорили в салонах: «Касти в Вене более непогрешим, чем папа в Риме»3. Правда, в 1786 году, когда своей сатирической «Татарской поэмой», разошедшейся в списках, он поставил под удар политический альянс Иосифа II и Екатерины II накануне войны с Турцией, его пришлось выслать из Вены. Поле боя осталось за Да Понте, но это едва ли охладило его соревновательный пыл и стремление добиться того же признания, что сопутствовало драматическим произведениям соперника.
Итак, либретто Сот /ап ШИе опирается на длительную и весьма почтенную традицию, уходящую корнями чуть ли не в античные времена. Можно ли его, как большинство пьес Да Понте, считать на этом основании вторичным? По-видимому, нет. Да Понте позаимствовал некоторые мотивы и приемы, но в целом и в развитии интриги, и в обрисовке характеров «Так поступают все» представляет собой совершенно оригинальное сочинение. Более того, в обилии аллюзий проявляется не бедность воображения, а, скорее, недюжинная филологическая образованность поэта. Многие драмы Метастазио, классика итальянской либреттистики, изобиловали разнообразными мифологическими, историческими и литературными параллелями. И то, что Да Понте насыщает ими не героико-драматический, а комедийный сюжет, свидетельствует в его пользу.
Трудно сказать почему, но и в XIX, и в начале XX века все эти обширные и впечатляющие сюжетные связи оставались вне поля зрения. Возможно, роковую роль сыграло то, что публика обычно знакомилась с Соя в немецком переводе и в исполнении немецких актеров. Еще Рохлиц сетовал, что «это произведение [...] не очень подходит для немецкой сцены», что немецкому переводчику чрезвычайно трудно совладать с итальянским текстом и что немецкие постановки заведомо уязвимы, так как «в большинстве наших певцов, как мужчин, так и женщин, значительно меньше лицедейства и — что еще важнее — в них слишком мало тонкости, шутливости, плутовства, свойственных итальянскому бурлескному жанру»ь. Видимо, именно здесь кроется причина для критики «пошлого» и «плоского» либретто Да Понте. Немецкая публика XIX века, целиком сориентированная на бюргерские ценности, утратила вкус к аристократической культуре галантного века, все происходящее на сцене в Сот она воспринимала не иначе, как бесцеремонную атаку циника-рационалиста на то, что составляло главную суть бюргерской морали — на честность, верность, преданность. Но вполне ли справедливы упреки позднейших моралистов? Ведь тот же Рохлиц (а ему были знакомы и итальянский текст, и, возможно, даже итальянские постановки) справедливо заметил о Доне Альфонсе — главной мишени критиков: «Кто он? Проворный, круглый,
а Ьцр://V^VV.сотипеас^иарепдеп^е.и/т{о-шп$^^сЬе/рег5опа§ё^-^11и$^п/са5^^-1а-VЦа
Ь Рохлиц. С. 119.
плотный, заносчивый маленький человечек, чей многолетний опыт научил его смеяться над многими важными вещами, что высоко ценятся в мире, и, напротив, ко множеству незначительных мелочей, обычно презираемых, относиться с явной серьезностью»3.
И вообще, стоит ли основные перипетии и некоторые идеи либретто в такой степени принимать за чистую монету, чтобы видеть в них прямое выражение твердого и однозначно сформулированного авторского представления о мироустройстве? Как же тогда быть, скажем, с оперой «Редкая вещь, или Красота и добродетель» того же Да Понте, где, как уже говорилось, торжествует отнюдь не цинизм, а именно мораль? Какую из двух опер считать настоящим проявлением авторского мировоззрения? Нетрудно вспомнить, что в том же «Декамероне» Боккаччо наряду с новеллами, скажем, о бочке или другими, где женская верность не прошла испытание на прочность, есть новеллы о соколе или о Гризельде, где эта же верность вознесена к самым вершинам человеческих подвигов. Так и здесь — едва ли стоит относиться к тексту Да Понте как к откровенной исповеди. Такой подход, возможно, эффективен, когда дело касается кого-нибудь из поэтов или композиторов позднеромантической эпохи, но совершенно излишен в данном случае. Перед нами всего лишь пьеса, да еще с анекдотическим подтекстом, и все в ней подчинено собственной сюжетной логике. Она, наверное, несет в себе следы каких-то представлений, более или менее характерных для венского общества той поры, но отождествлять ее без всяких оговорок с взглядами на жизнь самого Да Понте или Моцарта не следует.
Главная мысль Да Понте состоит вовсе не в том, чтобы опровергнуть существование женской верности, а в том, стоит ли подвергать ее испытанию. Или шире — действительно ли верность укоренена в самой природе человека? Да Понте отвечает отрицательно. Впрочем, это ответ скептика, но не циника, и добавим — ответ, подсказанный многими блестящими предшественниками. «Ты, скажу я, больше не прав, — говорит Ринальд в ариостовой поэме, — искушая, чем она искусившись... Глуп, кто ищет то, чего не хочет найти! ...Женщина есть женщина; буду верить ей, как верил досель: коли жил я так и живу, то какая мне радость в испытании»ь. Именно таков итог рискованного эксперимента, затеянного Доном Альфонсо: принимай жизнь такой, какова она есть, и не стремись скальпелем анализа проникнуть в суть вещей — что, если знание принесет тебе горе? И этот итог Да Понте формулирует в возвышенных стансах перед финалом II акта:
Все обвиняют женщин, я ж их прощаю.
Даже пусть тысячу раз на дню изменяют в любви.
Кто сочтет это пороком, кто просто привычкой.
Что до меня — полагаю, что так их устроено сердце.
Любовники, коль уж постигнет вас участь такая.
Не кляните других, свои проклинайте ошибки;
ТиН! ассизап 1е с1оппе, ес! 101е зсизо
$е тШе уойе а1 Й1 сап^апо атоге;
А11п ип У12Ю 1о сЫата ей аИп ип изо,
Ей а те раг песеззНа Йе1 соге.
ЕатаШе сНе 81 хюа аШп йе!и$о
1^оп сопйапт ГаЙгш, та П ргорпо еггоге;
а Там же.
Ь АриостоЛ. Неистовый Роланд. Т. 2, песняХЫП. М., 1993. С. 322—331.
о
сл
ОтссЬе, §юуат, уессЫе, Так что все вы — юные, старые,
е Ъе11е е ЬгиИе, красавицы или дурнушки,
Клре1е1е1 соп те: Повторяйте со мной: