Страница 42 из 93
— Когда же князья собираются в поход? — спрашивали они наперебой. — А где же Свидригайло?
— В Чарторыйске.
— Врёшь, такой-сякой сын!
— Не вру! Я к нему как раз и ездил.
— Ты? А от кого?
— От таких же самых дурней, как и ты.
— Ого, какой умный нашёлся! По морде его! Палкой по спине! — послышались голоса, и руки, вооружённые дубинами и рогатинами, поднялись над головой Грицька. А он, словно это вовсе его не касалось, равнодушно оглядел толпу, потом сплюнул сквозь зубы и поднял руку.
— Заткните-ка, прошу покорно, свои неумытые хайла! — крикнул он. — И не берите греха на душу. Неужто, думаете, я вру, говоря, что еду от великого князя?
— Клянёшься крестом и землёй?
— Крестом и землёй.
Толпа мигом утихла, и вперёд выступил вожак.
— Что же ты говорил великому князю? — спросил он.
— Как раз о том, что хотели сказать вы: мы-де ждём его, как пришествия Христа.
— И он что на это?
— Он: что смерд годен лишь для того, для чего сотворил его бог, а не для оружия. Поняли?
В толпе недовольно загалдели. Вскоре послышались голоса:
— А куда же нас князь отряжает?
— Известное дело куда — к цепу да вилам, к плугу да навозу! И правильно: всяк сверчок знай свой шесток, а назвался груздем — полезай в кузов!
— Правильно, правильно! — послышались голоса. — Коли такова его княжья воля, то мы…
— Ну да! — подхватил кто-то другой. — Я сразу сказал, что проку не будет.
— Что верно, то верно!
— Не тягайся с панами, не дотянешь — бьют, перетянешь— тоже бьют! — закончил Грицько.
В толпе засмеялись.
— Ты сказывал князю, что мы наготове? А откуда ты? — неуверенно спросил опешивший вожак.
— Я? Из Подолии, и говорил ему как раз о том, что хотели сказать ему вы. И на это он ответил как раз то, что я вам передал. Вот так-то!
Толпа молчала.
— Здорово! — сказал угрюмо вожак. — Видать, мы ему не нужны. А мы-то мечемся, как угорелые кошки…
Товарищи молчали и грустно кивали головой.
— Не нужны, не нужны! — отзывалась толпа. — Мыто думали…
Какое-то мгновение Грицько смотрел на мужиков.
— Не горюйте, братцы, — сказал он наконец, — хоть князю вы и не нужны, но в вас нуждается земля, наша общая мать! Вы её обрабатываете, поливаете своим потом, она ваша…
— Не наша, не наша! — раздались в ответ голоса мужиков. — Княжья, боярская, а не наша. Потому они и хотят защищать её сами, что она ихняя, а нас не допускают. Дело ясное!
И вдруг Грицько понял Свидригайла. Великий князь велел мужикам бросить оружие, потому что боялся, потому что сила, прогнавшая со своей земли врага, возьмёт эту землю себе. Коли так, то холопам нечего было ждать от князя поддержки. И смутно стало на душе Грицька…
Всего себя он отдал борьбе подневольного люда, против панщины, своеволия и гнёта, как мог сделать это только мужик. За былые свободы, за давние обычаи и права. Но до сих пор он не понимал, что такое поражение неминуемо бросает мужиков в руки бояр, панов, вельмож, князей и что людям высшего стану только на руку новый порядок, обеспечивающий новые пожалования… Только теперь он вспомнил Кердеевича и прочих галицийских перевертней, вспомнил о жалованных западным боярам польских гербах и грамотах, в которых король предоставлял им такие же привилеи, как и шляхтичам, этим палачам и угнетателям простого люда. О том немало рассказывали покойный Василь Юрша, боярин Микола, Андрийко, но Грицько в те времена как-то не очень к ним прислушивался. И только сейчас понял, что Свидригайло и его сторонники если и желают свободы и независимости, то лишь для себя. Народа же они боятся, потому что борьба идёт между польским и литовско-русским рыцарством, идёт лишь за мужицкую шкуру. И Грицька охватило отчаяние.
В небольшом селе над Стырем, отбывающем повинность выпасать княжьих лошадей, он остановился в усадьбе конюха и прожил у него несколько дней. Конюх, довольный тем, что может потолковать с бывалым человеком, полностью подтвердил опасения Грицька. Князья Чарторыйские, рассказывал он, заранее предостерегли своих подданных в чужие дела не соваться и посланцев западных громад не слушать. «Великий князь сам, дескать, накажет шляхту и отберёт земли Витовта у польской Короны». Потом конюх рассказал, что княжьи ратники повесили в четырёх милях от Луцка двоих мужиков из Деревища за то, что те бежали к повстанцам на Холмщину.
Услыхав об этом, Грицько решил ехать дальше, чтобы и с ним, чего доброго, не произошла такая же история. Каждую минуту на него могли наткнуться наперсники Чарторыйских и убить как подстрекателя, поднимающего якобы народ против шляхты, а на самом деле против бояр и князей.
Весна тем временем шагами великана ступала по скованной Волынской земле. За неделю раскисли все дороги, превратившись в реки грязи. На полях появились большие бурые пятна, а на лесных опушках, где снег уже растаял, начали пробиваться головки подснежников. Повсюду шумели мутные талые воды. Они наполняли все выемки, текли со всех сугробов, собирались в ручейки, потоки и спешили к Стырю. Река взбухла, широко разлилась, стала многоводной, точно Буг или Припять. Ехать дальше стало немыслимо.
А Грицько подъезжал к Деревищу. Село расположилось на высоком берегу реки. Тут проходил шлях из Луцка в Вильну и потому стояла большая корчма для путников и купеческих обозов, а главным образом для бояр и паков, направлявшихся из Волыни в Белоруссию и Литву или обратно. Содержал её знакомый Грицьку слуга князя Курцевича некий Трохим Прокопов, он зарабатывал своим господам немалые денежки, но не забывал и про себя. Не удивительно, что хозяева заботились о том, чтобы корчма выглядела пристойно и был необходимый запас еды и напитков. В одну сторону корчма вытянулась десятками комнат для гостей и узким коридором, а в другую — просторным залом со стойкой, столами, лавками и огромной печью в углу. Возы приезжие оставляли на большой площади перед корчмой, а лошадей отводили в длинную конюшню. Несколько сараев для купеческих товаров, для корма лошадей, припасов для людей и высокий дубовый частокол окружали этот двор с трёх сторон, четвёртая подходила к самой круче Стыря. У широких ворот стояли две будки со свирепыми бульдогами и сторожка, в которой жил вооружённый привратник.
Грицько рассчитывал прожить у знакомого трактирщика с неделю, а то и две, поскольку не очень спешил к боярину Миколе с ответом Свидригайла. Правда, по дороге он слыхал от мужиков, будто как раз в этот трактир направлялся какой-то большой княжий двор, но полагал, что для него местечко у Трохима всегда найдётся.
И в самом деле, подъезжая к воротам, он уже издали увидел на площади большое движение. Возы с кладью, десятки лошадей, гончие собаки, челядь, ратники, скоморохи — всё сгрудилось, стояло, бродило по раскисшей грязи, кричало, ругалось, шумело, хохотало. Привратник остановил Грицька словами:
— Не ходи туда, Грицько, не то и тебе ещё достанется. Несколько дней тому назад приехал сюда князь Нос, так они его чуть не убили, сидит теперь в яме. Трохим бегает как угорелый, и кто знает, выйдет ли цел и невредим из этой заварухи. Коли хочешь, оставайся у меня, а во двор не суйся.
— Что ж, послушаем мудрого совета, — согласился Грицько, искоса поглядывая на челядь, таскавшую с возов в кухню съестные припасы. Потом быстро привязал у сторожки коня, накрыл кожухом, насыпал в перемётную суму ячменя, а сам, чтобы стать похожим на челядинца, закатал рукава и сдвинул шапку на затылок.
— Ты куда? — спросил удивлённо привратник.
— Известное дело куда! Расспросить, разведать, повидаться с Трохимом.
— Не делай глупостей, Грицько, потом пожалеешь. Половина нашей челяди убежала в село переждать грозу.
— А какой такой чёрт приехал?
— Князь Сигизмунд Кейстутович.
— А!..
Точно молнии, засновали в голове хитрого Грицька мысли:
«Князь Сигизмунд Кейстутович посадил в яму князя Носа… Неужто по приказу Свидригайла?.. Нет, не может быть! Достаточно было дать князю наказ, зачем его было сажать? А может… может, Кейстутович задумал что-то недоброе. Даже малый ребёнок знает, что сыновья Кейстута не любят Ольгердовичей, а Свидригайло — Ольгердович… Тут дело нечистое!» — решил он наконец и, неторопливо переваливаясь с боку на бок, с ленивым видом зашагал в корчму. По дороге биричи, слуги, ратники то и дело толкали его, задевали чем попало, ругали за то, что загораживает им дорогу, обзывали увальнем, ротозеем и дурнем, но он не терял присутствия духа, упорно продвигался вперёд, пока не очутился в корчме за стойкой. Трохим едва успевал записывать гарнцы мёда и пива, которые выпивали ратники, бояре и служба, сидя за низкими столами. Рядом княжий казначей отсчитывал деньги из большого кожаного кошеля, — видимо, расплачивался с шинкарем, потому что, несмотря на явную усталость, глаза Трохима светились радостью. Маленькие свиные глазки корчмаря нет-нет и останавливались на пузатом кошеле, и сладкая улыбка блуждала на узких почерневших губах. Но вот Трохим увидел Грицька…