Страница 41 из 93
— Правильно! — заметил Свидригайло, довольный тем, что может добавить что-то и от себя. — Ты позабыл, брат, что на этот раз литовско-русское боярство будет с тобой против шляхты, а не с шляхтой против тебя. Гибель врага неминуема!
— Да, конечно, — спокойно подтвердил Рудольф, — я убеждён, что, если даже рухнет мир, Свидригайло не изменит своим союзникам… Но мне также известно и то, что у нас дома найдутся и среди мещан, и среди светской знати, и среди мужиков, словом, всех тех, кому надоела власть духовного ордена, тысячи приспешников польского козла. Вот почему я хочу опереться на такого союзника, перед которым дрожал бы весь мир, на русский народ.
Свидригайло даже покраснел от удовольствия, услыхав, как расхваливает великий магистр его верность. Но вслед за тем ему показалось, что союзники не верят в его силу.
— Если вы полагаетесь на моё постоянство, то почему не хотите поверить в мою силу? — спросил он. — Разве не одна судьба ждёт меня и вас в случае поражения?
— Что ж, — заметил на это Рутенберг и улыбнулся, — разрешите и мне, ваша милость, рассказать притчу, а вы послушайте. Однажды муха, сидя на лысине епископа, с недоумением спросила, стоит ли его преосвященству столько раз хлопать себя по черепу, чтобы её убить. Епископ на это ответил: «Правда, мне больно, когда я хлопаю себя, но от этого я не умру. Однако если я задену тебя хоть раз, ты будешь раздавлена». Побеждённый Свидригайло всегда сможет обратиться за помощью к народу, и тот не выдаст его. А к кому обратится побеждённый орден?
— К кому? К Свидригайлу, — крикнул великий князь, ударяя себя ладонью в грудь. — Не такой уж он слабосильный, как вам представляется. Литовский статут отличается от вашего тем, что я имею право отобрать землю у непослушного, и ему не уйти от моей карающей десницы. Вот вам князья Чарторыйские! Они мои друзья и даже свояки. Тем не менее, ежели кто из них ослушается моего приказа, он мигом превратится из князя в безземельного бродягу. Или, может, не так?
Тут Свидригайло обернулся к князьям. Младший Олександр не вытерпел, и глумливая улыбка промелькнула на его лице, но Иван, кивая головой, с серьёзным видом подтвердил:
— Да, таков наш закон, но, говоря по правде, с давних пор его никто не применял, не было случая, чтобы кто-нибудь не подчинился бы воле великого князя. В этом законе, благочестивые магистры, залог силы и власти великого князя, даже без тех многих тысяч мужиков, о которых вы упоминали. Конечно, мы можем позвать с собой и те толпы, но они перестанут быть тогда зависимыми и превратятся в свободных кметов, путные же бояре и замковые слуги потребуют боярских пожалований, а там, того и гляди, кинутся на нас, прирождённых владетелей и хозяев земель. Неужто вы этого не понимаете? Я готов поклясться, что подобная мысль заставила великого князя свернуть от этих толп с дороги. У них, правда, есть лев! Он мигом может разорвать наших врагов — тоже правда! Однако ради чего нам ковать меч для своей шеи, да ещё собственной рукой?
Братья обменялись взглядами, великий князь ударил кулаком по столу, схватил большую чару вина и весело крикнул:
— Вот так, князь Иван высказал именно то, о чём я сам думал, только гораздо лучше. Дело известное, учёный человек, не то, что я, воин, охотник, ну и… скажем, пьяница! Ха-ха-ха! Выпьем же за добрый мир и верный союз, на погибель шляхте!
И одним духом осушил чару.
Князья и Рутенберг последовали его примеру, и только Русдорф о чём-то молча думал. Потом медленно, нехотя, потянулся за чарой. Патер Анзельмус тем временем снова наполнил их и в ожидании, пока выпьет магистр, неторопливо повёл речь:
— Не надо колебаться, illustrissime[11], заключая союз с самым могучим государем Востока! От вас он ничего ие потребует, кроме военной помощи, да и то не бесплатной. Времена тяжёлые, кто не с нами, тот против нас, тут нет места тому, кто ни рыба ни мясо. Вам, наверно, известно, как горбатый и косоглазый еврей не хотел платить дорожную пошлину, установленную рыцарем с головы. Горбуна вытащили из носилок и поставили перед господином. Тот и говорит: «За то, что едешь по моей дороге, с тебя полагается грош, но ты не желаешь его платить. Однако я вижу, что ты еврей, а это стоит ещё один грош; столько же платят мне калеки за несогласие, ты заплатишь третий грош, а за горб четвёртый. Потому плати четыре гроша, если тебе одного было мало! Плати либо возвращайся домой!»
Долго ещё под звон серебряных чар велись переговоры между магистром и великим князем. Только под утро союз был заключён, князь захмелел окончательно, а патер Анзельмус в своей маленькой комнате башни над браной, подобрав полы, приплясывал вокруг стола, на котором красовалась изрядная куча серебра, и потирал руки…
XIII
На другой день по той же самой дороге, по которой ехал в Чарторыйск Свидригайло, не спеша трусил на маленькой литовской лошадёнке Грицько. Тёплый юго-западный ветер принёс оттепель. Совсем ещё недавно покрытый белой изморозью лес сразу потемнел, порыжел, дорога за ночь раскисла, и копыта лошади глубоко погружались в снеговую кашицу. Сильный ветер дул прямо в лицо, время от времени моросил дождь. Худших условий для путешествия и не придумаешь, однако путник не обращал на ненастье никакого внимания, словно его ограждала какая-то невидимая стена. Согнувшись в три погибели в седле, он равнодушно сносил и дождь, и ветер, и холод. Болтающаяся на его плечах рогатина, туго перевязанный колчан с луком и стрелами, намокший кожух и разорванные штаны придавали малорослому парню вид лесовика — разбойника или коланника, убегающего от боярской нагайки в лес.
Измождённое лицо парня выражало не только телесную усталость. Сдвинутые брови и глубокие морщины у губ говорили о душевных страданиях. Всадник то и дело поднимался в седле и оглядывал размокшую дорогу. Временами горькая улыбка пробегала по его устам.
И в самом деле. Утром ещё он был у великого князя с письмом от боярина Миколы. Ждал вопросов, хотел рассказать о необычайных успехах восстания, о верности, воодушевлении народа, о самопожертвовании боярина, но ждал напрасно. Свидригайло прочитал письмо и тут же дал ответ:
— Скажи боярину, что я жду к маю службы с его земель в Чернобылье. А ежели не принесёт повинной, отдам земли другому, не такому, кто поднимает на бунт мужиков по сёлам и учит их грабить и убивать!
Грицько хотел было что-то сказать, оправдать мужиков и боярина, искал слов, чтобы объяснить это, как ему казалось, недоразумение, но великий князь крикнул:
— Молчи, смерд, и слушай! Хам рождён для плуга и цепа, а не для меча. Предоставь военное дело боярам, не то и ты со своим боярином ответишь перед строгим великокняжьим судом. Воюющий мужик — разбойник, а разбойниками украшают придорожные ёлки да загородные виселицы. Непокорным же боярам рубят головы… Помни это и убирайся!
Потемнело на душе у мужика, слова князя засели в голове гвоздём, тщетно старался Грицько найти в них хотя бы намёк на сочувствие освободительному движению народа. Напротив, в поведении Свидригайла сквозили лишь гнев, злоба и ненависть ко всему тому, что не исходило от его собственной особы. Князь не понимал народа, а мужик не мог понять князя. «Почему он не запретит народу бороться со шляхтой, если он против? — спрашивал Грицько самого себя. — Почему не остановит Несвижских, Юршей, Рогатинских?»
Ответы на вопросы Грицько не находил и не мог найти, будучи уверен, что князь всегда знает, почему отдаёт тот или иной приказ и всегда думает о благе всего народа. И никогда бы не поверил, что поступками и велениями великого князя управляли не ум, а упрямство либо простая случайность.
Спустя три дня Грицько встретил мужиков, которые ожидали прибытия Свидригайла, всё ещё не веря, что он уже проехал. Задержав юношу, они принялись расспрашивать: кто он, куда едет и зачем? Услыхав, что Грицько из Чарторыйска, тотчас обступили его.
11
Светлейший (лат.).