Страница 7 из 49
— Хорошо хоть оставили меня в покое, — вздохнул он вслух, чтобы услышать свой голос и приглушить страх, но его слова прозвучали в ночной тишине настолько отрешенно, что он вновь почувствовал, как теряет сознание. На лбу у себя он ощутил капельки влаги. — Роса, — прошептал он тихо, но это была не роса.
Он долго лежал без сознания, а очнувшись, с трудом начал воспринимать окружающее.
Карательный взвод, разморенный теплом и усталостью, расположился у костра. Солдаты дремали. Только лейтенант сохранял бдительность и пытался отгонять от себя сон, то и дело закуривая.
Старый тощий резервист, измучившись в своих мокрых сапогах, снял их и придвинул голенища к огню. Это не понравилось лейтенанту. Он впился взглядом в худое скуластое лицо резервиста и резко произнес:
— У солдат сапоги сохнут на ногах!
Старый резервист тут же потянулся за сапогами, от которых уже пошел пар, и стал их натягивать, но отекшие ноги плохо лезли в голенища.
Инженер никак не мог сориентироваться. Он припоминал, что они сбежали с гребня, открыли огонь, проползли среди камней… А потом он увидел звезды, отдаленные вспышки, лейтенанта, старого резервиста…
Резервист уже обулся. Ему, видимо, хотелось есть. Он палкой разгреб золу, выкатил печеную картофелину и начал перебрасывать ее из руки в руку.
Проснулся ефрейтор. Отыскав сонными глазами лейтенанта, он спросил:
— Может, уже пора, а?
Лейтенант взглянул на небо, на часы и сухо ответил:
— Нет.
В эти минуты у инженера сжало горло. Он понял, что в его распоряжении осталось совсем немного времени. Он перевел взгляд на лейтенанта. Тот закуривал новую сигарету. Вспыхнувшая спичка осветила мускулистое продолговатое лицо с выразительным носом и выступавшей верхней челюстью. Он производил впечатление сурового, решительного человека, который не любит ни лишних движений, ни лишних слов.
Мысль инженера заработала более четко. Он попробовал пошевелить онемевшими руками.
— Надо наладить кровообращение, — пробормотал он и попытался вытянуть пальцы, но они не слушались. Тогда он перевернулся на живот, потом на спину. В его ладони появился острый камень, который он прижимал к веревке…
Ефрейтор взглянул на резервиста, рассматривавшего фотографию.
— Жена? — спросил он.
— Жена, — сквозь зубы ответил резервист, а потом добавил: — В более молодом издании.
— Красотка, — с нескрываемым восхищением проговорил ефрейтор.
— Была, — вздохнул резервист. — Но все равно, она — хорошая и верная жена.
«Хорошая и верная», — с горечью подумал инженер.
И он когда-то думал, что Бея хорошая и верная. Он просто не мог себе представить иного. Как-то на виадуке заканчивали бетонирование. Работа не требовала особого внимания, и потому он поехал домой среди недели. По дороге он представлял себе, как Бея высоко вскинет брови, и все у нее начнет валиться из рук, будто они дырявые. Так она проявляла радость. Самое приятное было то, что она умела радоваться каждой мелочи. Так она реагировала и на белку, которую поймал Пирко.
Ему хотелось поскорее ее увидеть, и тогда он впервые пожалел, что взялся за этот виадук. Он мечтал поскорее кончить эту работу и перейти в проектный институт, чтобы быть поближе к Бее.
Он открыл дверь и задохнулся. Элегантный мужчина выпустил Бею из объятий и сухо произнес: «По крайней мере, вы все теперь знаете без лишних слов».
По пути в трактир он вспоминал тогда о том, были ли у нее вскинуты брови. В трактире у него пропала охота напиться, и он вернулся на стройку.
Резервист все еще глазел на фотографию. Чем дольше смотрел на него инженер, тем больше он казался ему похожим на командира бригады, который к концу утратил свою решительность и не пользовался уже таким авторитетом, как вначале.
— Группу взрывников поведет инженер, — сказал в тот раз командир. Инженер стал возражать. — На войне все подчиняются приказам, иначе возникнет анархия.
Он застонал, потому что уже не владел собой. В последнее время с ним это случалось довольно часто.
— У меня есть особые причины, — сказал инженер.
— Принимаются во внимание только интересы общества, — отрезал командир. — Кто пойдет с ним?
Вызвался Зурко, и вопрос был решен. Приготовили динамит и начали ждать, когда стемнеет. Он думал о Бее, о той минуте, когда она впервые стала его, только его. Он ухаживал за ней уже год и однажды пригласил погулять в виноградники за вокзалом. Они прошли по главной улице, свернули в переулок и потом, держась за руки, вышли на дорогу. Ступив на тропинку, по которой уже невозможно было идти рядом, они пошли друг за дружкой, будто гуси к ручью. Их уже никому не было видно. Луна скрылась за тучами, и вся обстановка способствовала тому, что должно было произойти. Он приподнял колючую проволоку и нырнул в виноградники. Бею он посадил на расстеленный плащ и начал собирать виноград. Перед нею уже возвышалась порядочная горка «рислинга», когда Бея призналась, что не выносит винограда…
Они погрузили на откормленного коня ящики с динамитом и отправились в путь. Уже стемнело, но настоящая тьма их окружила в лесу. Однако темнота действовала на них успокаивающе, будто служила своеобразной броней.
Веревки на запястьях ослабли. По жилам побежала кровь, и оживающие пальцы пронзила такая боль, будто у него вырывали ногти. Он начал извиваться, словно дождевой червяк, на которого капнули уксусом.
Лейтенант, видимо, что-то почуял и повернулся в его направлении. Нюх у него был прямо как у таксы. Инженер услышал шаги. Сердце его учащенно забилось. Затаив дыхание, он ждал, что сейчас к нему подойдут проверять веревки, но офицер на полдороге передумал и возвратился к огню.
Инженер глубоко вздохнул. Воздух вырвался из него, как из проколотого шара.
На пути с виноградника она опиралась на него, как подрубленное дерево. Он почти нес ее, а она казалась такой далекой, будто все еще оставалась там, в виноградниках. Она понимала, что стала женщиной. Видимо, все это не соответствовало ее представлениям, но она ничего не говорила, только думала об этом всю дорогу.
Через два месяца они сыграли свадьбу.
— Я буду хорошей женой, Эмиль, — сказала она, когда все обряды были закончены, — но только ты должен посвящать мне много-много времени.
— Да, я буду посвящать тебе много-много времени.
Ему предложили виадук, и у него было такое чувство, будто ему принадлежит весь мир. Домой он приезжал только в субботу, да и то не в каждую, но ему никогда не приходило в голову беспокоиться, что дома у него осталась молодая обаятельная жена. Инженер все мерил разумом. Он звал, что жить в совершенной уверенности — то же самое, что рехнуться от неуверенности, и перестал об этом думать.
Они вскарабкались с Зурко на голую вырубку и шли теперь будто по бильярдному столу. Шли молча, думая каждый о своем.
Он никогда не замечал, что Бея ему неверна. Он припоминал только одну перемену. В первые месяцы, как только у нее проходило потрясение от радости встречи с ним, она всегда помогала ему раздеваться. Ему казалось, что короткие отлучки лишь сближают их, и он возвращался домой со все более радостным чувством. Позже она стала вести себя более целомудренно, и даже случалось, что на некоторые проявления его нежности реагировала раздраженно. Он объяснял это себе тем, что разлука возвращает ее к тому образу жизни, который она вела до замужества, и тут необходимо быть предупредительным и терпеливым, что он и делал.
— Послушайте, инженер, вы лупили свою жену? — спросил его вдруг Зурко.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что мне кажется, что все они в этом очень нуждаются.
Инженер покачал головой. Ему показалось странным, что оба они думают о женах, но он промолчал.
— Так вы ее не лупили? — назойливо лез со своим Зурко.