Страница 95 из 144
Род его огорошил:
- Не езди, нипочём не езди под Луцк!
- Тоже мне пугатель! - рассердился Вашковец. - Могу ли ослушаться Святослава Всеволодича? Векша тогда моему животу цена.
- Вот князь в векшу и ценит твой живот, - гневно процедил Род. - Все мужи долгощельские погибли в княжеской людобойне. Ты будешь последним…
- Не каркай! - перебил Вашковец. И вдруг у него вырвалось: - А-а! - Вскочив, он отступил к двери. - Ты ведь ведалец! Помню, как оживлял мёртвого посольника в степи.
Род молча налил себе из фляги и залпом выпил.
- Нет, не могу не ехать, - простонал Нечай. - Легче умереть!
- Едем вместе, - твёрдо сказал друг.
Нечай замахал руками:
- Сиди уж!
Род горячо обнял его.
4
- Ветерок дружит нам! - крикнул Вашковец, когда миновали последнюю переспу под Киевом и вырвались на простор.
А простор был двухцветный: вверху - синё, а внизу - бело. Наезженная дорога стрелой упиралась в окоём, соединяющий белое с синим. Игреняя кобылица шла почти вровень с буланым жеребцом. Род подумал, что при такой скачке встречный ветер был бы невыносим.
В течение дня миновали несколько деревень, курившихся в стороне от большого шляха. Заночевали в одной из них на переполненном заезжими становище. А ранним утром в серебристом тумане обрисовались мощные дубовые башни на земляном валу. Род, залюбовавшись, придержал Катаношу.
- Что за град?
- Лепый? - остановился и Нечай. - Это Вышгород!
Дав спутнику наглядеться вдоволь, он поторопил:
- Наше место не здесь, а под Луцком.
Род тем временем достал с груди кожаную кису, извлёк оттуда клок бересты с писалом и, пристроив писчий снаряд на щите, начал выводить слова.
- Что ты творишь? - удивился Вашковец.
- Окажи милость, друг, - умоляюще обратился к нему неурочный писальник. - Подари мне час, заскочи в Вышгород, передай эту епистолию. Вот так важно! - Он провёл ребром ладони по горлу. - Не теряй времени. Я во-он в той деревеньке обожду. Видишь колокольню?
- В чьи же руки грамотку отдать? - спрятал бересту на груди Нечай.
- В княжеских хоромах спросишь сенную девушку княгинину именем Лиляна. Ей, только ей в руки от дай.
- Поня-а-а-тно! - хитро подмигнул кузнец.
Не успел влюблённый опровергнуть его догадку, а посланца уж и след простыл.
В церкви колокол надтреснуто звонил к обедне. В малой деревеньке приход бедный. Больше баб, чем мужиков, тянулось к паперти. Род пристроил Катаношу в уголке ограды, подвязал ей овсяную торбу и вошёл, стирая с рук мороз.
В притворе служка раздувал кадило. Запах ладана и воска, свет лампад сразу успокоили мятущуюся душу Рода. Нынче же его послание из рук Лиляны перейдёт в руки Улиты, потом сгорит. Он обозначил на бересте Заяцкое становище, где поселится, вернувшись из-под Луцка. А случится это скоро. И, даст Бог, свершится чудо: они свидятся.
Псаломщик на правом клиросе читал часы. У левого стояла в шерстяном платке, как гусеница в коконе, мужлатка[388] и истово крестилась. Род купил свечу за векшу и поставил у большой иконы Богоматери, заграждающей от взоров левый клирос. Затем стал рядом с женщиной.
- Жаждешь исповеди? - искоса взглянула на него мужлатка. - Наш поп Лихач зело суров, поробче. Коли грех велик, не сразу разрешает.
- Какой поп Лихач? - не понял Род, уйдя в собственные мысли.
- Отец Троадий, грек, - пояснила исповедница. - Поп Лихач по прозвищу. Он сейчас на крылосе и совершает исповедь. Сослужащий ему русский батя Леванид намного милосерднее. Он завтра будет отпускать грехи.
- Ты, стало быть, не слишком нагрешила, что пришла к отцу Троадию? - не удержал улыбки Род.
Женщина мотнула головой.
- Я с соседкой Анницей вошла в немирье. Потаскались за волосы, вот и каемся.
С клироса сошла девчища[389] с блаженными глазами из-под темной понки и басом прошептала на ухо мужлатке:
- Отпустил!
Род остался у амвона в одиночестве. Исподволь у самого возникла тяга к покаянию. Причащался, помнится, давненько, ещё в Новгороде-Северском, в последний раз. Последний, и, пожалуй что, единственный, с тех пор, как был крещён. «Уж коли стал христианином, надо жить по-христиански», - рассуждал он, ожидаючи мужлатку. Вспомнились слова игумена Анании, что не избылся в нем ещё язычник. Как зорко напророчил старец! Легкомысленное самообреченье Рода на затвор позорно завершилось блудом…
Вот женщина спустилась, осчастливленная, с клироса. Молодой грешник трепетно поднялся по ступенькам.
Маленький тщедушный грек в серебряной епитрахили[390], не прерывая, выслушал стыдливую и сбивчивую повесть о грехопадении. При воцарившемся молчании Род вспомнил, как Огур Огарыш жаловался, что не нашёл душевного успокоения у грека. На сей раз грешник и не ждал успокоения. Но то, что он услышал, повергло в жар его лицо.
- Кони женонеистовые! - гневно прошептал отец Троадий, - Жён друзей своих хребтаете! - Поскольку Род не отвечал, исповедатель уже вслух приговорил: - Запрещаю! На год отрешаю от приобщенья святых тайн!
Так и не покрытый спасающей епитрахилью перед отпустительной молитвой, Род покинул клирос, быстро пошёл из храма, не желая видеть ничьих взглядов. Спустившись с паперти, долго не надевал шапку, пока голову не прихватил мороз.
У Катаноши пусто было в торбе. Подсыпал ей из тороков овса. Ласково стал снимать иней с шеи кобылицы. И не почувствовал ни раздраженья, ни даже крохотной обиды, а ведь с плеча отсек ему пути к прощенью поп Лихач. Род даже радовался этому. С преступной сладостью он представлял, как Вашковец отдаст берестяную епистолию Лиляне, как тут же попадёт она в руки Улиты, а та уж не смирится с тем, что «жисточка» её проедет мимо не увиденный, не приголубленный. Он весь сосредоточился в эту минуту, чтоб душой проникнуть сквозь окрепы города, узкие улочки, стены дворца в княгинину одрину, где светлокудрая зеленоглазая русалка с упоением читает его грамотку, и розовые губки домиком вожделенно шепчут его имя, и фарфоровые блюдца щёк невидимый художник окрашивает заревою краской. Но ведалец, душевным взором побеждавший расстояния, на этот раз не лицезрел искомой цели ни в княгининой одрине, ни во дворце. Он не увидал Улиты, не узнал, что именно в сей миг с нею творится в этом недоступном Вышгороде. Как будто бы её здесь не было. Или, что вернее, утерял он свой волшебный дар.
Его плеча коснулась лёгкая рука.
- Не сокрушайся, грешный человек!
Возле него - вот уж кого не ожидал! - стоял отец Троадий. Из подбитой мехом сиреневой скуфьи струились смоляные волосы. Стёганая ряса подпоясана волосяным поясом.
- Ты, видно, не здешний. А тут меня прозвали поп Лихач. Ты на мою лихость не взроптал, ушёл без оправданий. Велик твой грех, и велико раскаяние. Загрызла меня совесть, не даёт начинать службу. Ведь все мы грешники, оскудоумившие, ослабившие свою волю земные твари. Пойдём! Властью, мне Богом данною, отпущу твой грех.
Род удивлённо глядел с высоты своего роста на маленького грека, вливавшего в него тепло. Душа отогревалась.
Ещё не ведая, как поступить, он в белом далёке узрел Нечая, скачущего во весь опор.
- Нет, отче, - обернулся Род к отцу Троадию, - Ты по поставу поступил. Я ж поспешил не по достою под твою епитрахиль. Нет во мне сил не повторять того, в чем каюсь. Разъедини-ка два магнетных камня, присвой один из них, как князь любовь мою присвоил, а камни, чуть окажутся вблизи, опять друг к другу тянутся. Не зря в премудрой книге сказано: в магнетном камени сила магнетова! Грех ли двум магнетам спариваться, не принадлежа друг другу?
- Грех! - отрезал поп Лихач, - Она с другим повенчана, а ты - прелюбодей! Зря грызла меня совесть.
[388] МУЖЛАТКА - мужевидная женщина.
[389] ДЕВЧИЩА - заматерелая девица.
[390] ЕПИТРАХИЛЬ - одно из облачений священника, надеваемое на шею.