Страница 64 из 87
254
Скука
— А, нет, это нет.
Я невольно почувствовал себя задетым решительностью этого отказа:
— Ты могла бы сказать это не с такой живостью.
— Прости.
— Таким образом, впредь я обязан делиться с Лучани?
Казалось, она оживилась, как будто я наконец-то коснулся чувствительного места.
— Но что тебе до этого? Почему тебе это так неприятно? Я буду приходить к тебе, как и раньше, ничего не
изменится.
Я мысленно повторил: «Ничего не изменится», сознавая, что по крайней мере для нее это так и есть. Она
взглянула на меня с любопытством, почти что с сочувствием. Потом сказала:
— А ты знаешь, мне было бы очень жаль с тобой расстаться.
Меня поразила несомненная искренность этих слов.
Я спросил:
— В самом деле?
— Да, я очень к тебе привыкла.
— Но тебе было бы так же жалко расстаться с Лучани,
верно?
— Д-да, очень жалко.
— К нему ты тоже привыкла?
— Это две разные вещи.
Я промолчал. Каким образом мы с Лучани могли
представлять собой «две разные вещи», раз Чечилии от
каждого из нас нужно было одно и то же: элементарный
физический акт? Я спросил:
— То есть ты хотела бы иметь нас обоих?
255
Альберто Моравиа
Я увидел, как она кивнула, храня загадочное молчание, исполненное упрямой детской жадности. Потом сказала:
— Разве я виновата, что вы мне нравитесь оба? От каждого из вас я получаю свое.
Меня так и подмывало спросить: «От меня деньги, а от Лучани любовь, да?», но я удержался, понимая, что для такого вопроса еще не наступила пора. Прежде чем его задать, мне следовало еще хорошенько изучить феномен этой неожиданно открывшейся продажности. В конце концов то, что она взяла деньги, могло еще ничего не значить. И я сказал с яростью, к которой примешивалась усталость:
— Ну хорошо, ты будешь иметь обоих, попробуем так. Хотя ты сама скоро увидишь, что любить двоих сразу невозможно.
— А я тебе говорю, что очень даже возможно.
Довольная тем, что она разрешила, как ей казалось,
нашу проблему, она наклонилась, коснулась губами моей щеки и направилась к двери, говоря, что позвонит мне, как всегда, утром.
Я повернулся к стене и закрыл глаза.
Глава восьмая
Теперь мне предстояло доказать самому себе, что Чечилия продажна. Припоминая случаи, когда мне приходилось давать деньги проституткам, я говорил себе, что, если бы Чечилия в самом деле была продажной, я должен был бы каждый раз в конце испытывать те же самые чув
256
Скука
ства, которые испытывал к этим женщинам после расчета: ощущение с избытком оплаченного обладания; отношение к женщине, взявшей у меня деньги, как к неодушевленному предмету; полное ее обесценивание в результате того, что у нее оказалась совершенно определенная цена. От всего этого до скуки, которая должна была избавить меня от Чечилии и моей к ней любви, был всего шаг. Безусловно, это был унизительный способ обладания, унизительный как для того, кем обладают, так и для того, кто обладает, и я, разумеется, предпочел бы другой, который позволил бы мне расстаться с Чечилией, не презирая ее, а так, как расстаемся мы с человеком, который нам наскучил, но мне нужно было любыми средствами унять мучившую меня тревогу. Я предпочел бы узнать, что Чечилия продажна, чем примириться с ее неуловимостью: продажность могла бы доставить мне чувство обладания, неуловимость его исключала.
Вскоре я завел привычку в первые минуты свидания молча вкладывать в руку Чечилии некоторую сумму, варьировавшуюся в зависимости от случая от пяти до тридцати тысяч лир; таким образом, полагал я, Чечилия, неуловимая и загадочная, от которой мне никак не удавалось освободиться, в короткое время должна была превратиться в Чечилию совершенно доступную и лишенную всякой тайны. Однако этого превращения не произошло. Случилось как раз противоположное: не деньги изменили характер Чечилии, а Чечилия, из них двоих, видимо, более сильная, изменила характер денег.
После того как я вкладывал в ее ладонь ассигнации, она сразу же сжимала их в кулаке, но это было единственное, из чего можно было заключить, что она их получила и приняла. Казалось, что и деньги, и рука, которая их давала, и рука, которая их брала, существовали в каком-
9—1197
257
Альберто Моравиа
то ином мире, совсем не в том, где находились мы с Чечилией. Потом, во время объятия, Чечилия разжимала кулак, и деньги падали на пол около дивана; сложенные в несколько раз или скомканные, они были у меня перед глазами все время, пока мы занимались любовью, — символ обладания, казавшегося мне более полным, чем то, которым я сейчас наслаждался. После любви Чечилия, босая, на цыпочках, бежала в ванную, но перед этим быстро наклонялась и кончиками пальцев, грациозным движением эстафетного бегуна, поднимающего платок, оставленный товарищем, подбирала с пола ассигнации и бросала их на стол. Позже, уже одетая, она подходила к столу, брала деньги и тщательно укладывала их в портмоне, которое носила в сумке. Чечилия любила всегда все делать одинаково, словно участвуя в ритуале, и эпизод с деньгами вошел в ритуал нашей любви совершенно органично и даже изящно, начисто лишенный того смысла, который я надеялся в него вложить, а точнее — лишенный всякого смысла, как все, что делала Чечилия.
Как я уже говорил, в первое время я давал ей от пяти до тридцати тысяч лир, желая посмотреть, как будет реагировать Чечилия на эти количественные колебания. Я считал, что, если она хоть однажды скажет: «Последний раз ты дал мне двадцать тысяч, а сейчас только пять, почему?» — у меня будут все основания считать ее продажной женщиной. Но Чечилия словно не замечала — одна бумажка у нее в руке или две, зеленые они или красные, как если бы жест, каким я давал ей деньги, не содержал в себе никакого смысла, а был просто одним из моих жестов, бесцельных жестов — я мог делать их, мог и не делать, наши отношения от этого не изменились бы. Тогда я решил посмотреть, что случится, если я вообще перестану давать ей деньги. Странно, но к этому экспери