Страница 65 из 85
Кстати, и «японские» награды Колчака не впечатляют: «мечта прапорщика» — «клюква» Анна 4-й степени, «золотая» сабля и уже после плена — Станислав 2-й степени... Чтобы понять ценность польского по происхождению трехстепенного ордена Св. Станислава, надо знать, что по старшинству он шел среди российских орденов после Анны, то есть был одной из самых незначительных (особенно — в низших степенях) наград...
За «новейший» японский крейсер (если он действительно числился бы в послужном списке Колчака) — более чем мало. Например, даже последний офицер «Варяга» получил за бой под Чемульпо Георгия 4-й степени. (Колчак его тоже получил во время Первой мировой войны, но уже в приличных чинах — не столько, надо полагать, за личный подвиг, сколько по статусу, за руководство тактической десантной операцией).
К началу десятых годов покровителем Колчака становится адмирал Эссен. Командующий Балтийским флотом, он считался талантливым минером. Но серьезного боевого личного опыта по этой части Эссен тоже не имел. Другое дело, что в целом русские моряки ставить мины умели.
С 1912 по 1913 год Колчак командовал на Балтфлоте эсминцем «Уссуриец», а потом в чине капитана 1 ранга стал командовать эсминцем «Пограничник».
Опять странно... Такими кораблями командовали обычно лейтенанты (очень редко — капитаны 2 ранга). Объяснялось же все тем, что Колчак был взят Эссеном во флаг-капитаны, а «Пограничник» играл роль посыльного судна Эссена. То есть строевой службы не нес.
Воевать Колчак начал на той же Балтике. В январе 1915 года руководил удачной 4-й Данцигской минно-заградительной операцией. Восторгающиеся Колчаком обычно не замечают номера этой операции, а он ведь говорит нам о том, что до Колчака только у Данцига было сделано три крупные русские минные постановки, проведенные без руководства Колчака.
Да и не эти минные позиции были главными. Центральная (но — далеко не единственная) минная позиция была поставлена перед началом Первой мировой войны и в ее начале. Причем на одной этой позиции было вывалено в воды Балтийского моря 3285 мин. Расстояние между ними было примерно полсотни метров. Всего-то!
Так что командование Балтийского флота (тот же Эссен и его флаг-офицер) брали тут, может быть, и умением, но скорее — числом.
Поставить этакую прорву мин в условиях мелкой и злой балтийской качки было, конечно, делом большого искусства и большим подвигом. Однако это был подвиг самых больших работяг войны — команд миноносцев и их командиров, каковым несколько месяцев побыл в Порт-Артуре и Колчак.
Что же до командиров этих командиров, то — не будучи профессионалом — выскажу все-таки предположение, что неким уникальным секретом организации минных позиций русские адмиралы, в том числе и Колчак, не обладали.
Знать ремесло — качество уже ценное и нечастое. Однако знание ремесла — лишь часть таланта, причем та часть, которая ни в год, ни в три не нарабатывается. Минный талант у Колчака, возможно, и был... А вот знание ремесла...
И, пожалуй, в минном деле адмирала надо скорее рассматривать как талантливого авантюриста (даром что он даже теоретические труды по минному делу писал).
28 июня 1916 года Колчак назначен командующим флотом Черного моря. Там он показал себя вроде бы умелым организатором именно минной войны, хотя... Хотя основные минные постановки (у одного Босфора — более двух тысяч мин!) были задуманы и подготовлены еще при его предшественнике вице-адмирале Эбергарде.
Андрей Густавович Эбергард был природным моряком, много плавал, хорошо знал и штабную работу, и в 1911 году, в пятьдесят пять лет, стал командующим морскими силами (с 1914 года — флотом) Черного моря. Уровень боевой готовности флота он обеспечил хороший, театр морских действий знал отлично, и на флоте его, думаю, уважали. Известный впоследствии писатель Константин Паустовский попал в военный Севастополь весной 1916 года, и его описание мимолетного знакомства с молодыми офицерами-черноморцами содержит краткое, но убедительное свидетельство на сей счет.
Перед войной Эбергард и его штаб разработали два варианта оперативного плана боевых действий флота. Резонно предусматривался как случай, когда инициатива окажется в руках противника, так и случай, когда активность будет за нами. Но Главный морской штаб оба варианта отверг, и Эбергарду всю свою боевую жизнь на посту комфлота пришлось вести в условиях связанных рук. Достаточно сказать, что Эбергард не имел права без разрешения высшего командования выходить далеко в море и даже вести разведку в южной части театра морских действий у берегов Турции (мол, не надо турков «дразнить»). Хотя и в этих условиях под руководством Андрея Густавовича русская эскадра дважды серьезно потрепала новейший германский линкор «Гебен», ходивший под формально турецким флагом и переименованный по этому случаю в «Султан Селим».
Чтобы дорисовать краткий портрет того, кому пришлось уступить «фарватер» Колчаку, скажу, что ушедший 13 декабря 1917 года в отставку Эбергард остался в Петрограде, был в 1918 году арестован ЧК, но вскоре освобожден и 19 апреля 1919. года, на шестьдесят четвертом году жизни, в Петрограде же скончался.
Потомок русских немцев, на русской земле...
Увы, о нем особо доброго слова нынешние «российские» «историки» не сказали. Возможно, как раз потому, что, в отличие от Колчака, Родине он служил честно и новой России пути заступать не стал. О Колчаке же пишут, как о сверхбоевом адмирале. Однако я сомневаюсь в справедливости такой оценки уже потому, что боевому адмиралу народ и матросы прощают многое.
А вот Колчаку они не простили.
Глядя на его портреты, можно предполагать, конечно, и большую волю, и энергию. Однако, как показало будущее, их-то в самый громкий и решительный период своей жизни адмирал и не проявил. А ведь действительно сильный характер по-настоящему проявляет себя как раз в наиболее сложных обстоятельствах — если, конечно, у него есть в руках возможность воздействия на них.
В Гражданскую, в Сибири, Колчак ее имел! А не воспользовался.
Пока, впрочем, он еще на Черном море 1916 года... Серьезной морской войны там не было (как, к слову, и на Балтике, где весьма слабые германские морские силы были ненамного сильнее, чем на Черном море).
Это я все к тому, что по мировым (не по российским) меркам Колчак вряд ли мог считаться неким гением минной войны, десантных операций, противолодочной борьбы. Опыт у него был, но не такой, который выдвигал бы его среди морских офицеров союзников на выдающиеся позиции выдающегося эксперта.
И я прошу читателя этот мой вывод запомнить.
После революции Колчак с матросами не поладил и 6 июня
1917 года решением Севастопольского Совета от должности был отрешен. Нынешние его биографы этот конфликт изображают в тонах, для Колчака лестных. А эмигрантские историки в шестидесятые годы прошлого века в журнале «Военная быль» расписывали трогательную (напрочь, впрочем, опровергаемую рассказом самого адмирала) историю о выброшенном в море кортике (в некоторых вариантах — сабле), который устыдившиеся-де матросы якобы достали со дна моря и вернули владельцу, признавая его власть и величие... Я, впрочем, более доверяю тому не историческому, а житейскому факту, что многие дворняжки на Корабельной стороне в Севастополе имели в начале 20-х годов звучную кличку Колчак.
Да, собственно, если знакомиться с описанием событий самим Колчаком, то видно, что он скорее воспользовался удобным поводом и отказался от командования флотом сам или спровоцировал свое «отрешение» от должности (для кадрового офицера, вообще-то, неправомочное, поскольку «отрешать» его могло лишь высшее руководство).
Ссылаются, правда, его биографы и на прямой приказ Временного правительства сдать флот и убыть в Питер. Но на деле (как показывал адмирал на следствии) Керенский просто согласился на ту отставку Колчака, которую он взял, ни у кого не спросясь, самовольно.
Если знать его последующую жизнь, то можно предположить, что уход Колчака с флота был частью умно и скрытно задуманного очень многими внутри и вне России плана по развороту взбулгаченной революцией страны в сторону военно-буржуазной диктатуры.