Страница 14 из 53
Выступая на I Всероссийском съезде крестьянских депутатов, состоявшемся в мае 1917 года, Ленин рисовал мужикам в лаптях идиллические картины: «Это будет такая Россия, в которой будет вольный труд на вольной земле»{69}. Читатель может сам судить, как сбылся очередной прогноз вождя.
На столичной арене шли политические маневры. Дон-Кихот Февральской революции А.Ф. Керенский все время пытался подняться над нацией, сплотить ее, продержаться до победы союзников в войне. Сама Россия имела уже очень ограниченные возможности для активного ведения войны, но продержаться еще восемь-десять месяцев вполне могла…
А Ленин с большевиками стремительно укреплял свою позицию на фабриках, заводах, в воинских частях, флотских экипажах. Незрелая, неокрепшая февральская демократия утыкалась лицом в суровый ворс солдатских шинелей и бушлатов. Ров, разделявший либеральную демократию и радикальное крыло массового люмпена, становился все шире… Как всегда, в России не оказалось влиятельного политического центра. Власть аморфна и дрябла. Большевики решают попробовать ее крепость и, в случае удачи, с помощью огромной манифестации, а если надо, и оружия взять ее рычаги в свои руки.
Ленин, конечно, решает быть не в эпицентре событий, а в близком «далеке». В сопровождении Марии Ильиничны и двух телохранителей он уезжает в деревню Нейвола, подле станции Мустамяки, и останавливается в доме В.Д. Бонч-Бруевича. В случае неудачи – рядом спасительная Финляндия, а там и до Швеции рукой подать. Однако он понимает, что ни Советы, ни правительство по-настоящему не контролируют ситуацию.
В начале июля большевики решили сделать «пробу штыком» (так Ленин выразился, когда настоял в 1920 году на Варшавском походе). На массовую демонстрацию были подняты десятки тысяч людей, воинские части, флотские экипажи. Рано утром Ленин, вызванный соратниками, возвращается в Петроград и становится у нерва революционного выступления.
Накануне большевистские агитаторы хорошо поработали среди солдат и матросов. Главный тезис: после неудачи июньского наступления Временное правительство готовится заткнуть войсками петроградского гарнизона бреши на фронте. Гнев солдат и матросов неописуемый. Разложившиеся столичные войска предпочитали прогрохотать своими сапогами по мрамору столичных дворцов, нежели идти в залитые грязью и кровью окопы вшивого фронта.
В своих воспоминаниях П.Н. Милюков пишет, что «3 июля (Милюков ошибается: не 3-го, а 4-го. – Д.В.) Ленин уже занял свой знаменитый балкон в доме Кшесинской и приветствовал солдат, давая им указания. Здесь помещалась вся военная разведка ЦК партии большевиков; сюда направлялись и отсюда рассылались приходившие воинские части. Словом, военный штаб восстания был налицо…»{70}. Ленин еще ранее, а если точно, то 14 (27) июня, прилюдно заявил: «Мирные манифестации – дело прошлого»{71}.
Ленин с балкона воззвал: «Вся власть Советам!» Впрочем, точного текста выступления Ленина я нигде не нашел. Публиковать его оказалось опасно: лидер большевиков призвал, по свидетельству многих мемуаристов, к свержению Временного правительства, а выступление-то и провалилось… А то, что позже речь эта была изложена большевиками как «мирная», никого не должно вводить в заблуждение. По этой части лжи и дезинформации у ленинцев никогда не было достойных соперников. Правда, Н.Н. Суханов пишет, что речь Ленина была довольно осторожной: оратор «усиленно агитировал против Временного правительства, призывал к защите революции и верности большевикам»{72}.
Скорее всего, большевики надеялись с помощью гигантского человеческого пресса «надавить» на Временное правительство, заставить его капитулировать, ибо у него уже не было поддержки в армии. Тем не менее сотни тысяч людей, вышедших на улицы, встретило вначале слабое, а потом и возросшее сопротивление верных правительству частей. Начались стрельба, погромы, неорганизованные столкновения. Пролилась кровь. Открывалась перспектива плохо организованной борьбы с неясными шансами. С мест во дворец Кшесинской поступали неутешительные донесения: телеграф хорошо охраняется; прибывают новые отряды казаков; солдаты верных правительству частей перекрыли еще одну ключевую улицу…
Ленин, оказавшись, возможно, впервые в жизни неподалеку от эпицентра борьбы, счел за благо не рисковать будущим и свернуть «выступление». Надо было сохранить «революционное лицо» и быстрее найти аргументы для обвинения властей в «кровавых жестокостях». В этом деле главное – первыми обвинить. Оправдывающейся стороне всегда труднее.
Ленин скрывается, что всегда делает очень умело. Разговоры о «явке на суд», хотя вначале он вроде бы был готов обсудить эту возможность, в действительности никогда всерьез им не рассматривались. Даже учитывая, что Ленин должен был предстать не перед судом царским или военной диктатуры, а судом «революционных социалистов». Вождь большевиков всегда предпочитал иметь запасной вариант: уйти в подполье, уехать, скрыться за границей.
Троцкий вспоминал, что, когда он увидел Ленина после провала июльского выступления, лидер большевиков был очень встревожен:
– Теперь они нас перестреляют. Самый подходящий для них момент{73}.
Успокоившись в безопасном месте, Ленин все свои силы нацелил на подготовку статей, теоретических работ, директив, указаний, которые должны были нагнетать социальную ярость, делать невозможным национальное и общественное согласие, генерировать ненависть к неопытной, незрелой буржуазной демократии.
Верный своему правилу сверхосторожности, зная, что его ищут, чтобы арестовать за организацию антигосударственного выступления, Ленин меняет места своих нелегальных укрытий: Разлив, Гельсингфорс, Выборг. Везде прежде всего устанавливает надежную связь со своим ЦК. Материальных затруднений не было: верхушка большевиков жила на деньги, которые «перебрасывали» в Петроград из-за границы Ганецкий, Козловский, Суменсон.
Ленин понимал, что у России есть выбор: Керенский – это мучительный переход страны, прожившей столетия при самодержавии, на демократические, парламентские рельсы. Но Александр Федорович в силу своей порядочности не мог пойти на сепаратные договоренности с Германией и предать союзников.
Корнилов или любой другой генерал-диктатор кровью умоет Россию, но наведет в ней порядок более жесткий, чем при Николае II. Но тоже продолжение войны «до победного конца».
Только он, Ленин, мог предложить уставшему народу нечто другое: в обмен на власть, которую должны получить большевики, он обещал всем мир, а крестьянам еще и землю. Ценой национального предательства. Ценой развала армии. Ценой отказа от союзнических обязательств.
И только он, Ленин, понимал, что нация пойдет на это предательство, которого затем будет мучительно стыдиться. Лидер большевиков апеллировал не к высоким чувствам, не к патриотизму и гражданственности, а к ненависти, усталости, обманутым ожиданиям. Ленин был циник, но хорошо понимал механизмы влияния текущего момента на общественную психологию. Он был антипатриот, но он точно знал, чего хотел. Вождь большевиков мог сознательно запускать демагогические лозунги, уверенный, что в любой момент может от них отказаться.
Это был человек, отчетливо видевший не только свою цель, но и способы ее достижения.
Ленин пишет и пишет из подполья статьи, записки, письма, указания. Еще три месяца назад он категорически заявлял, что не допустит сепаратного мира. А сейчас, перебегая от укрытия к укрытию (вблизи спасительных путей ухода на Запад), утверждает: «99 шансов из 100 за то, что немцы дадут нам по меньшей мере перемирие. А получить перемирие теперь – это значит уже победить весь мир»{74}.