Страница 117 из 172
Агата стала быстро подниматься по ступенькам, надеясь, что в ее белой комнате еще горит камин. Завернув за очередной поворот, она приподняла правой рукой подол длинного вечернего платья, а левой нащупала узкий поручень перил.
Поручень был липкий.
Резко отдернув руку, она посмотрела на нее. Ладонь была запачкана чем-то темным. Падавшая от стены тень мешала разглядеть как следует, и Агата шагнула на свет. Пятно на ладони было красного цвета.
Прошло, должно быть, секунд пять, прежде чем она поняла, что это краска.
Глава пятая
КРОВАВЫЙ МЛАДЕНЕЦ
На следующее утро в половине одиннадцатого, обвесившись коробками красок и подхватив под мышку рулон холста и подрамник, Агата отправилась в маленький театр. Следуя за Полем и Седриком, которые несли ее мольберт, она прошла по отходившему от зала коридору, потом, миновав обитую сукном дверь, за которой, как, пыхтя, сказал Седрик, «вольно буйствовали трудные дети», повернула направо и оказалась в торцовой части этого огромного, запутанного дома. Не обошлось без происшествий: когда они шли мимо комнаты, где, как впоследствии узнала Агата, была малая гостиная, дверь распахнулась и в проеме возник спиной к ним коренастый толстяк, сердито кричавший:
— Если вы не верите в мое лечение, сэр Генри, у вас есть простой способ его прекратить. Вы упрямы как баран, и я буду только рад избавить себя от неблагодарного труда выписывать рецепты вам и вашей внучке.
Агата предприняла героическую попытку проскользнуть вперед, но Седрик остановился как вкопанный и, с живейшим интересом прислушиваясь, косо опустил мольберт, перегородив коридор.
— Ладно, ладно, не кипятитесь, — прогудел невидимый сэр Генри.
— Вы мне надоели, и я умываю руки! — объявил толстяк.
— Ничего подобного. И не грубите, Уитерс. Терять пациентов не в ваших интересах, мой дорогой. Вы должны лечить меня более добросовестно, и когда я по-дружески делаю вам замечания, извольте относиться к ним соответственно.
— Черт знает что! — возмутился толстяк, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Заявляю официально: лечить вас я отказываюсь! Это мое последнее слово.
В наступившей тишине Поль безуспешно попытался оттащить Седрика от двери.
— Я не приму ваш отказ, — наконец сказал сэр Генри. — Успокойтесь, Уитерс, не выходите из себя. Вы должны понимать, что у меня хватает поводов для раздражения. Более чем хватает. Не сердитесь же на старого друга за его вспыльчивость. Договорились? Вы не пожалеете. Закройте-ка дверь, я вам кое-что скажу.
— Все правильно, — прошептал Седрик. — Он сейчас скажет, что внесет его в свое завещание.
— Господи, ну сколько можно? — поторопил Поль, и они пошли дальше.
Полчаса спустя Агата уже установила мольберт, натянула холст на подрамник и приготовила бумагу и картон для предварительных набросков. Крохотный театр был совсем как настоящий, с довольно глубокой сценой. Задник из третьего акта «Макбета» поражал простотой и продуманностью. Художник-декоратор прекрасно передал все то, что вложила Агата в первоначальный эскиз. Перед задником были под нужным углом установлены низкие объемные декорации колодца. Агата поняла, куда она поместит центральную фигуру. И она не станет придавать фону черты реального пейзажа. Нет, пусть будет видно, что это откровенные декорации. «Хорошо бы еще, чтобы откуда-нибудь свисала веревка, — подумала она. — Хотя Анкредам это вряд ли понравится. Главное, чтобы он позировал стоя!»
Седрик и Поль принялись показывать, что можно сделать со светом. Настроение у Агаты было отличное. Запахи холста и клея, ощущение, что рядом с ней работают другие, — все это ей нравилось. Даже Седрик сейчас, в маленьком театре, изменился в лучшую сторону. Действуя со знанием дела и понимая Агату с полуслова, он не позволил Полю затопить сцену потоком ослепительного света, а велел ему остаться возле рубильника, сам навел одинокий луч прожектора на то место, которое она показала.
— А задник нужно подсветить очень мягко! — закричал он. — Поль, ну-ка включи рампу.
И к радости Агаты, сцена замерцала в точности как ей хотелось.
— Да, но вам же не будет видно холста! — всполошился Седрик. — Боже мой! Как же вы увидите, что вы пишете?
— Я могу дотянуть сюда дежурный свет, — предложил Поль. — Или раздвинем занавеси на окне.
Седрик с мучительным вопросом в глазах уставился на Агату.
— Но свет из окна попадет на сцену и будет мешать, — сказал он. — Или не будет?
— Можно попробовать.
Повозившись с ширмами, они наконец умудрились расставить их так, что свет из окна падал только на мольберт и не мешал Агате хорошо видеть сцену.
Часы на центральной башне — они, разумеется, назывались Большие часы — начали бить одиннадцать. За кулисами открылась и закрылась дверь, и ровно с одиннадцатым ударом на освещенной сцене, как по сигналу, появился сэр Генри в образе Макбета.
— Вот это да! — прошептала Агата.
— Удручающе нелепый костюм, — сказал ей на ухо Седрик. — Но, при всей его нелепости, по-своему хорош. Или вы так не думаете? Слишком затейливый?
— Для меня — нет, — отрезала Агата и пошла к сцене поздороваться со своим натурщиком.
В полдень Агата оторвалась от работы, прислонила набросанный углем эскиз к бордюру сцены и отошла на несколько шагов в глубь прохода. Сэр Генри, кряхтя, снял шлем и неуверенно прошагал к стоящему в кулисах креслу.
— Наверно, хотите отдохнуть? — покусывая палец и вглядываясь в рисунок, сказала Агата.
— Да, кажется, капельку устал.
Но по его виду она поняла, что устал он гораздо больше, чем капельку. К сеансу он загримировался, положил под глаза темные тени, подкрасил усы и подклеил к эспаньолке длинные пряди накладных волос. Даже под слоем грима лицо его выглядело осунувшимся, и голову он держал уже не так прямо.
— Надо вас отпустить, — решила она. — Вы не очень замучились? Знаете, как бывает — иногда обо всем забываешь.
— Или о многом вспоминаешь, — он улыбнулся. — Я вот вспоминал сейчас свой текст. Эту роль я первый раз сыграл в девятьсот четвертом году.
Агата вскинула на него глаза — он начинал ей нравиться.
— Это прекрасная роль, — сказал он, — прекрасная.
— Я вас в ней видела пять лет назад, вы меня потрясли.
— Я играл ее шесть раз, и с огромным успехом. Мне Макбет никогда не приносил несчастья.
— Я слышала, актеры относятся к этой роли с суеверным страхом. Цитировать из «Макбета» считается дурной приметой, да? — Агата быстро подошла к рисунку и большим пальцем стерла слишком выделявшуюся линию. — А вы верите, что эта роль приносит несчастье? — без особого интереса спросила она.
— Другим актерам приносила, — совершенно серьезно ответил он. — Когда идет «Макбет», за кулисами всегда напряжение. Все очень нервничают.
— Из-за того же суеверного страха?
— Да, страх есть. И никуда от него не денешься. Но мне с «Макбетом» всегда только везло. — Его усталый голос вновь окреп. — Было бы иначе, думаете, я выбрал бы эту роль для своего портрета? Ни в коем случае. Ну-с, — к нему вернулась галантная игривость, — вы позволите мне бросить всего один беглый взгляд, прежде чем я вас покину?
Его просьба не вызвала у Агаты восторга, тем не менее она взяла эскиз, отошла с ним подальше от сцены и повернула его лицом к сэру Генри.
— Вы пока вряд ли что-нибудь поймете, — сказала она. — Это еще только наметки.
— Да-да. — Он сунул руку в карман и достал оттуда пенсне в золотой оправе. Картинка была забавная: Макбет с пенсне на носу важно разглядывал собственный портрет. — Какая же вы умница, — сказал он. — Очень похвально.
Агата убрала рисунок, и сэр Генри медленно поднялся с кресла.
— Так в путь! — воскликнул он. — Мне надо переодеться.
Привычно поправив плащ, он подтянулся, прошел на высвеченный прожектором пятачок и нацелил палаш на большой голый прямоугольник холста. Его голос, будто специально приберегавший мощь для этой эффектной концовки, гулко прогремел в пустом зале: