Воспоминания о людях моего времени

   - И то слава Богy, Яков Лукич. Я не надеялся.

   Он вдруг засмеялся тихим смехом, погладил стол, кресло. - Все теперь опять наше... И квартира, и типография. А как вы скажете, ежели по второй?

   Выпив, Яков Лукич поднялся. Невысокий, сгорбленный, по­казался он мне дальним потомком дьяков московских, родст­венником Ключевского. Трепаная бороденка - не то хвост лошадиный, не то редкие кустарники по вырубкам.

   - У св. Андрея Неокесарийского про этот самый коминтерн весьма даже ясно сказано.

   И, трижды показав дулю невидимому врагу, обернулся ко мне. Что-то строгое мелькнуло в умных его глазках.

   - А Гаршина вы все-таки изволили позабыть.

ПОБЕЖДЕННЫЙ

 Я встретил Блока в первый раз весною 1907 года, в Петер­бурге, на собрании «Шиповника». Он мне понравился. Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик - юноши, пажа, поэта - все показалось хорошо. Носил он низкие отложные воротнички, шею показы­вал открыто - и это шло ему. Стихи читал как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слу­шающих себя отделяя - холодком. Сам же себя туманил ,как бы хмелел.

   В те годы Блок переходил от «Прекрасной Дамы» к «Не­знакомке». То, первое, весеннее от него впечатление более связалось с ранней его настроенностью (именно с настроением души, а как художник он вполне уж отходил от «первоначаль­ной» своей манеры).

   Июль 1908 года мне пришлось жить у Г. И. Чулкова, на Малой Невке. Осталась память о воде, прохладе, влажном Пе­тербурге, запахах смоленых барж, рыбы, канатов. О взморье, о ночах туманно-полусветлых, о блужданьях - и о Блоке. Не глубокое воспоминание, и не скажу, чтобы значительное. Все­-таки осталось. Блок заходил к нам, мы бывали у него. Его образ, ощущение его в то лето отвечали кабачкам, где мы слонялись, бледным звездам петербургским, бродячей, нервно-­возбужденной жизни, полуискус-ственному-полуестественному дурману, в котором полагалось тогда жить «порядочному» пе­тербургскому писателю.

   Помнится, у Блока резче обозначились уже черты, вес в них прибавился, огрубел цвет лица. Уходил юноша, являлся «совсем взрослый». В этом взрослом что-то колобродило. Каким-то вет­ром все его шатало, он даже ходил, как бы покачиваясь. И на сердце невесело - такое впечатление производил. Мы ездили в ландо на острова, в ночные рестораны, по ночным мостам с голубевшими шарами электрическими, с мягким, сырым ветром.

   Много и довольно бестолково пили, рассуждали, разумеется, превыспренно, особых незнакомок, впрочем, не встречали. Блок был довольно хмур, что-то утомленное, несвежее в нем ощу­щалось. Он нездорово жил, теперь-то это ясно, а тогда мы мало понимали.

   От вина лицо его приняло медный оттенок, шея хорошо белела в отложных воротничках, глаза покраснели, потускнели. Но стеклянность взгляда их даже и возросла. Странные вообще были у него глаза.

   В эти годы и последующие Блок написал книги, глубоко вошедшие в нашу поэзию. Из них особенно пронзающей казалась мне «Снежная маска». Ее отчаянье заражало. Сильный, почти трубный звук был в ней. «Прекрасная Дама» рухнула, вместо нее метели (сильно Блоком, как и Белым, почувствованные), хаос, подозрительные незнакомки - искаженный отблеск преж­него, Беатриче у кабацкой стойки. Спокойным это не могло быть. Рыдательность, хотя и сдержанная (Блоку не шел бурный экстаз), все проникала - и большая искренность. Блок никогда не писал для «стихописанья». Формальное никогда его не за­нимало. У него не было особой выработки, «достижения» его не весьма велики. Стихом хмельным, сомнамбулическим запи­сывал он внутренний свой путь. Его судьба - в его стихах.­А так как выражал он и судьбу некоей полосы русской жизни, то он идет в числе немногих «обязательных» в нашем веке.

   В предвоенные и предреволюционные годы Блока властвовали смутные миазмы, духота, танго, тоска, соблазны, раздражитель­ность нервов и «короткое дыханье». Немезида надвигалась, а слепые ничего не знали твердо, чуяли беду, но руля не было. У нас существовал слой очень утонченный, культура привле­кательно-нездоровая, выразителем молодой части ее - поэтов и прозаиков, художников, актеров и актрис, интеллигентных и «нервических» девиц, богемы и полубогемы, всех «Бродячих Собак» и театральных студий был Александр Блок. Он нахо­дил отклик. К среде отлично шел тонкий тлен его поэзии, ее бесплодность и разымчивость, негероичность. Блоку нужно бы­ло бы свежего воздуха, внутреннего укрепления, здоровья (духа).

   Откуда бы это взялось в то время? Печаль и опасность для самого Блока мало кто понимал, а на приманку шли охотно - был он как бы крысоловом, распевавшим на чудесной дудочке - над болотом.

   16 августa 1912 года, свежим утром, на Мясницкой у Эйнем, я встретил Блока - и запомнил встречу потому, что это был день важного события в моей семье - рождение нашей дочери. Радостно было встретить именно тогда Блока московского, ­спокойного, приветливого, дружески поздравившего и прислав­шего жене моей цветы и свои книги с очень ласковой надписью. Эти книги долго странствовали с нами, в разнообразных поло­жениях страшной эпохи,- теперь развеяны по ветру.

   А сам Блок надолго тогда ушел из поля зрения. Я жил в Москве, он в Петербурге - там и вел то сражение, которое есть  земной наш путь. Ударила война. Он на нее как будто бы не отозвался (общее тогда явление в России). За нею революция, конец всего того и зыбкого и промежуточно-изящно-романтического, что и был наш склад душевный. Блок стал уж признанной звездой лите­ратуры. За это время написал «Розу и Крест» - одно из самых тонких и возвышенных своих произведений, с удивительною песнью Гаэтана. Пьеса - в очень разреженном воздухе. Печаль ее неразрешима.

   Затем, уже в революцию, шел «Соловьиный сад» - прощанье с прежним - наконец, «Двенадцать».

   Ясно помню вечер, в одном литературном доме, когда подали мне серый лист газеты.

   - Вот, смотрите, что Блок написал.

   Фельетоном была напечатана поэма. Блок на сером и унылом листе газеты. Но Блок иной. «Прекрасной Даме», «Розе и Кресту» шла готика. «Двенадцать» - другой мир, уже клубив­шийся вокруг нас - шинелей, и винтовок, и махорки, и ме­шочников, и крови. Ну, что же, взять его, не побояться, дать грозную его поэзию, возвести к высшему, разрешить ... чем не задача?

   Я принялся читать. А позже - возвращался домой снежной, бурной ночью. Трамваев не было уже. Кой-где постреливали и ,нередко, грабили. К обычному в те дни свинцу на сердце Блок подвесил гирьку новую своей поэмой.

   «Наш, наш!» - завопили одни, и кровавыми объятиями стали «обымать».- Блок с нами, вон он как попа продернул, и буржуя, и длинноволосого интеллигента... Ну, понятно, у самого пережитки... в белом венчике из роз, впереди Исус Христос... старый словарь... Но это первые шаги, а там он разработается.

   Другие отходили - некоторые резко, иные с грустью. - Блок стал большевиком! Такой поэт ... и с ними !

   Ни те, ни другие сполна правы не были, а основания имели.

   Действительно, двусмысленна поэма.

   Появление Христа, ведущего своих двенадцать апостолов-­убийц, Христа не только «в белом венчике из роз», но и с «кровавым флагом» - есть некоторое «да». Можно так рас­суждать: идут двенадцать разрушителей старого (и грешного), тоже грешные, в крови, загаженные. Все же их ведет - хоть и слепых - какой-то дух истины. Сами-то они погибнут, но погибнут за великое дело, за освобождение «малых сих» - и  Христос это благословляет. Он простит им кровь и убийства, как простил разбойника на кресте. Поэтому им «да», и «да» - их делу. Чем не мысль? И чем не тема для поэмы? А пожалуй, даже и мистерии? Какое грандиозное разрешение?! Сам Христос, за мир свою кровь изливший, сам омоет прегрешения?!

   Все это хорошо, но Блок такой поэмы не написал. Быть может, он хотел бы написать,- не смог.