Демид. Пенталогия

– Я ‑ мастер спорта, ‑ она наконец‑то подняла глаза. ‑ У нас это так называется. Наша страна развивает спорт. У нас Народная Республика. У нас дети могут ходить в секцию, и это бесплатно, за это не платят денег. Это социализм.

– Это знакомо мне, ‑ усмехнулся я. ‑ Я и сам вырос при социализме. Сам ходил в какую‑то секцию. Пионеры в красных галстуках, дедушка‑бровеносец, пять звездочек… Знаю я эти сказки.

– Не надо ругать! ‑ Она сердито махнула рукой. ‑ Это легко ‑ ругать! Надо жить так и понять, что делали для нас. Здесь я не могла бы так. У меня был учитель там… И он учил меня не для денег. Мы были как его дети…

– Ты скучаешь по дому? Почему же ты уехала оттуда? Почему? Ты, маленькая девчушка, бросила свой дом, и своего учителя, и свой социализм, и своего Великого Кормчего Мао. Ты предала их?

– Мао был плохой! ‑ Ярость и боль полыхнули в ее глазах. ‑ Я ненавижу Мао! Он убил много людей. Он убил моего отца. Социализм… Это не важно для меня, важен Китай. Но там трудно сейчас, много уезжают. Уезжают, кто может. Это обычно. У меня была возможность уехать, и я сделала это. Но я не предательница, нет! Не говорите так, Мигель! Вы не должны так говорить! Потому что ваше слово очень важно для меня! Не говорите…

Она заплакала. Уткнулась лицом мне в грудь, а я стоял и гладил ее по голове, по гладким шелковистым волосам, и чувствовал себя последней скотиной.

Я хорошо понимал ее. Может быть, понимал так, как никто в этом месте. Ей было одиноко. И тем более одиноко, что попала она в общество, в котором все было устроено по‑другому. На ее родине остались люди, которых она любила. Она оторвалась от своих корней, и теперь, как растеньице, пересаженное в чужую почву, тянулась к чему‑то, что могло согреть ее солнечным светом.

Она тянулась ко мне.

Я вдруг почувствовал тоску. Вспомнил свой город, где я родился и вырос, точку на карте, воткнутую волей истории в холодную середину России. Вспомнил старые улицы, по которым любил бродить. Древние дома с арками, перекошенными ревматизмом времени. Мартовские проплешины луж на асфальте. Желтые любопытные глазки мать‑и‑мачехи. Шелест берез на ветру. Усталые лица старух. Довольные физиономии студентов на автобусной остановке после экзамена. Прозрачные сосульки, оплакивающие зиму. Тополиный майский снег, медленно плывущий по тротуару…

Я скучал по своему дому, по тому, что оставил там. Я ощутил вдруг, насколько я русский. И насколько мне не хватает всего старого, привычного, родного. Мама моя тоже осталась там. И я не знал, что случится с ней завтра.

– Не плачь, Анютка, ‑ прошептал я. ‑ Не плачь. Все будет хорошо.

8

В тот вечер я пригласил ее в ресторан. И она очень обрадовалась.

– Да, ‑ сказала она, засветившись, как солнечный зайчик. ‑ Спасибо! Я даже знаю, куда мы пойдем. Мы пойдем в китайский ресторан!

Святая непосредственность! Не оставила мне возможности для выбора. Ну не мог я сейчас объяснять ей, что китайские ресторанчики ‑ не место для вечернего посещения. Тем более, если ты приглашаешь девушку в ресторан в первый раз. Днем перекусить ‑ это да. Дешево и быстро ‑ Happy menu, курица в двадцати разновидностях, бамбук, горка белого риса с нахлобучкой из кетчупа. Соевый соус, зеленые огурцы, плавающие в бульоне…

Не могу сказать, что я относился к любителям китайской пищи.

– Я позвоню и закажу столик на сегодня, ‑ сказала она. ‑ Правда, это в тридцати километрах отсюда. Но мы доедем, потому что надо ехать только туда. Там готовят правильно. И там работает мой дядя Сяо Мин. Это он помог мне устроиться сюда, в Парк Чудес, на работу. Он будет рад видеть нас.

Опять дядя… Дядя Энрико, дядя Карлос, дядя Леон, дядя Сяо Mин. Нельзя пройти по Испании, чтобы не наступить какому‑нибудь дяде на ногу.

Я со вздохом согласился.

– Звони, ‑ сказал я ей. ‑ Транспорт у меня есть. Доберемся как‑нибудь.

Трудно быть настоящим кавалером. Но я оказался не прав. Потому что я еще не пробовал настоящих китайских блюд. И тот ресторан, под на званием «Бао Дин», в который притащила меня Цзян, заставил меня полюбить китайскую кухню.

Ресторан выглядел достаточно солидно. Он не ютился на первом этаже какого‑нибудь дома ‑ стоял отдельным зданием и даже имел свой собственный садик ‑ не такой уж и маленький по испанским меркам. Садик ограждала низкая решетка с прозрачным квадратным узором. В садике росло нечто китайское ‑ судя по изломанности силуэтов низких деревьев. У входа в ресторан застыли мордастые гипсовые львы, раскрашенные бронзовой краской. Вечерний ветерок тихо покачивал полотнища из красной ткани, на которых были написаны столбцы иероглифов черной тушью.

– «Весна на лиловой аллее прекрасна, без радостей наша недолгая жизнь пуста и напрасна!» ‑ перевела надпись Цзян.

– Здорово! ‑ восхитился я. ‑ Тонко подмечено! А что написано там, на другом транспаранте?

– «Ты душу распахни, пей радости вино, и седине к вискам не позволяй пробраться».

– Не позволю, ‑ заверил я. И тут же придумал собственный стих. ‑ «Вино рекой у нас польется и стопроцентной радости добьется». Неплохо?

– Ужасно, ‑ сказала Цзян. ‑ Чтобы вам написать хороший стих, надо много учиться.

Внутри тихо звучала китайская музыка. Атмосфера была камерной, расслабляющей. Ажурные фонарики, вырезанные из рисовой бумаги, висели над каждым столом и создавали разноцветный полумрак. Почти все столики были заняты, но никто не разговаривал громко. Благовонный дымок поднимался из курильницы в Углу и ароматно истаивал в воздухе. Мне нравилось здесь. Уже нравилось.

Цзян что‑ то тихо сказала официанту, и он исчез. Через минуту появился китаец лет сорока, небольшого роста, аккуратный и крепко сложенный. Он был одет в белую рубашку и черный пиджак. На шее его сидела черная атласная бабочка.

– Wanshang hao! ‑ сказал китаец, отвесив поклон и глядя на меня глазами счастливого бульдога. ‑ Kanjian nin, wo hen gaoxing! Tashi shui? Tajiao shenme mingzi? [Добрый вечер! Рад вас видеть! Кто это? Как его зовут? (кит.). ]

– Wanshang hao! ‑ ответила моя Анютка и тоже поклонилась. ‑ Tajiao Miguel Gomez. Wo gen ta shi hao pengyou. Women dou zai yikuair gongzuo [Добрый вечер! Его зовут Мигель Гомес. Мы с ним хорошие друзья. Мы вместе работаем (кит.). ].

– Та shi haokan [Он красивый (кит.). ], ‑ Китаец улыбался так, как будто я собирался подарить ему миллион юаней.

– Buenas noches! [Добрый вечер! (исп.) ] ‑ Я тоже изобразил что‑то вроде улыбки и поклона. ‑ Извините, я не совсем понял, что вы сказали. Я плохо учил китайский в школе.

– Это мой дядя Сяо Mин, ‑ прощебетала Анютка, ‑ Он сказал «добрый вечер». И еще сказал, что вы красивый сеньор.

– Да, да! ‑ залопотал китаец на ломаном испанском. ‑ Сенор Мигель ошень красивая!

– Понятно… ‑ произнес я на русском, улыбаясь так, что начало ломить скулы. ‑ В таком случае я скажу тебе, братила ты моя китайская, что ты тоже красивая хоть куда… И если ты произнесешь еще хоть слово на своем тарабарском языке, то получишь по лбу. Надеюсь, ты меня не отравишь сегодня вечером?

– Да, да… ‑ Сяомин засуетился. Слов моих он, конечно, е понял. Но, может быть, до него дошло, что неприлично разговаривать в присутствии гостя на языке, который тот не понимает. ‑ Пожалуста! Садитесь туда. Туда!

Oн отвел нас к окну и усадил за столик. Стол был рассчитан на четверых, но мы сидели с Анюткой вдвоем. В центре стола стояла жаровня ‑ не электрическая, как в дешевых китайских ресторанчиках, а с настоящими угольками, вспыхивающими в полумраке раскаленными точками.

– Bay! ‑ сказал я. ‑ Мы тут не сгорим?

– Это маловероятно. ‑ Ань Цзян деловито изучала меню. ‑ Это гореть не будет, если вы не будете кидать туда бумагу. Вы что хотите кушать?

– Котлеты по‑киевски и квашеную капусту. Да, вот еще что… Тут водка есть? Мне полный стакан ‑ в качестве противоядия.

– Вы опять шутите, ‑ строго сказала Анютка, сдвинув бровки. ‑ Здесь есть китайская кухня, и немножко филиппинская, и еще вьетнамская ‑ тоже немножко. A el Vodka здесь не бывает.