Демид. Пенталогия

Имеются в виду синяки под глазами.

Но я не дотронулся до нее. Она даже не пыталась парировать мое движение, не поставила блок, просто скользнула в сторону. Она как бы говорила: «Ну что же вы, господин жонглер? Почему вы двигаетесь, как черепаха?»

Я разгонялся постепенно. Бил ногами все быстрее и быстрее, перешел от медленных боковых закруток к прямолинейным и тупым майя‑гери, но так ни разу и не дотянулся до нее.

– Стоп! ‑ Я остановился и вытер пот со лба. Я тяжело дышал. ‑ Подожди… Так нечестно! Ты обещала подраться со мной, а сама бегаешь от меня! Если твое искусство состоит лишь в уклонении от ударов, так и скажи. И не говори тогда, что ты можешь побить меня. Совсем, как ты изволила выразиться. Но если ты способна нанести хоть один удар, то сделай это!

– Хорошо. ‑ Девушка чуть заметно поклонилась мне. ‑ Я просто хотела показать вам, чтобы вы били быстрее, что вы не должны бояться сделать мне вред. И… ‑ она замялась. ‑ Извините… Вы совсем не умеете работать ногами. Это делается совсем по‑другому. Вы можете делать что‑нибудь вашими руками?

– Умею… ‑ пробормотал я и даже слегка порозовел. ‑ Кое‑что умею.

Наверное, она не очень понимала, какой смысл могла иметь ее фраза на любом из европейских языков.

– Тогда лучше руками… Делайте это руками.

Не думайте, что я рассвирепел и бросился на нее, как бык на красную тряпку. Совсем наоборот. У меня хорошее самообладание, я становлюсь хладнокровным в минуты опасности. Конечно, эта изящная китаянка не была для меня опасной. Но я представил, что она ‑ настоящий противник, убийца, намеревающийся вырвать мне глотку. Я представил, что поставил на кон свою жизнь.

В последнюю долю секунды я понял, что переборщил. Что серия ударов, которую я зачал в себе, и выносил, и выплеснул на это красивое личико, способна изуродовать девчонку. Что если пройдет хоть один удар, то моя китаянка получит сотрясение мозга ‑ в лучшем случае.

На этот раз она не отступила. Я видел ее лицо, спокойное и сосредоточенное, на расстоянии вытянутой руки, я мог бы дотянуться до него, если бы она позволила.

Я выполнил серию из пяти ударов ‑ отработанную и безотказную. Четыре удара обычных, в разные части тела. И один последний ‑ локтем правой руки ‑ в лицо. Она не могла знать эту серию, это была чисто российская комбинация. Спецназовская. Но она поставила четкий блок руками на каждый из первых моих четырех ударов. И пока рука моя двигалась, рассекала космос, чтобы нанести окончательный, пятый удар, она сделала нечто такое, чего я никогда не видел.

Она опередила меня. Присела почти до земли, а потом выпрямилась, как пружина, и толкнула ладошками меня в грудь. Обе мои ноги одновременно оторвались от земли. Я взлетел в воздух и приземлился на задницу метрах в трех от девушки.

Хуже всего было то, что я не мог сделать вдох. Толчок ее, не такой уж, казалось бы, и сильный, пришелся в какую‑то точку, которая перекрыла мое дыхание. Совсем.

Очнулся я от боли в мочке уха. Очнулся и обнаружил, что девушка сидит рядом со мной на корточках и трет мое ухо кончиками пальцев.Я взвыл от боли.

– Тихо, ‑ сказала она и приложила пальчик к губам. ‑ Не надо, чтобы все слышали, как вы кричите. И надо боль, чтобы вы жили. Это сейчас пройдет.

Действительно, боль уходила. Я так и лежал на траве. Повернулся на бок и взял ее за руку, дотронулся пальцами до ее щеки. Кожа ее была изумительно нежной.

– Как тебя зовут?

– Ань Цзян. ‑ Она положила свою руку поверх моей. ‑ Вам стало лучше?

– Мне очень хорошо… ‑ Я закрыл глаза и гладил ее по лицу. ‑ Я буду звать тебя Анюткой. Хорошо? Это имя такое русское ‑ Анютка.

– Хорошо. Только Ань ‑ не имя, это apellido [Фамилия (исп.). ]. А имя ‑ это Цзян.

– Неважно. ‑ Я с кряхтением сел на траву. ‑ Слушай, Анютка, ты можешь научить меня так драться? Так же, как ты.

– Это может быть… ‑ Она опомнилась, порозовела, срочно высвободила свою руку из моих пальцев. ‑ Если вы будете заниматься каждый день.

– И сколько это займет?

– Немного. ‑ Она задумалась. Считала что‑то в уме. ‑ Десять лет. Но если научиться не очень хорошо, то меньше. Лет пять.

– Замечательно.

Я счастливо улыбнулся. Впереди у меня была целая вечность.

7

Не подумайте, что я влюбился в Ань Цзян. Вовсе нет. Мне было хорошо с этой девушкой. Сперва мы просто встречались с ней, и она давала мне уроки, и вежливо прощалась со мной, когда мне нужно было бежать на представление. Потом я пригласил ее в ресторан, и мы болтали с ней обо всем на свете, и мы перешли с ней на «ты». А скоро мы стали настоящими друзьями. Она бегала за мной хвостиком, и порою я прилагал большие усилия, чтобы остаться наедине. Она смотрела на меня своими милыми восточными глазами, она кротко улыбалась, и я чувствовал себя полной свиньей, потому что вчера сбежал от нее, чтобы в одиночестве надраться в баре и проснуться утром в пятиспальной кровати у какой‑то местной красотки, имени которой я не помню ‑ то ли Дикая Роза, то ли Просто Мария. Ань Цзян учила меня древнему искусству у‑шу, а я взамен пытался давать ей уроки испанского. Мы дурачились с ней, у нас были какие‑то свои приколы, которых никто, кроме нас, не понимал. Мы расставались с ней поздно ночью. Мы целовались с ней. У нас было с ней все. Не было только одного ‑ общей постели.

Потому что Ань Цзян была девочкой.

Я выяснил это довольно скоро ‑ в тот вечер, когда пригласил ее в ресторан.

Я вспоминаю, как все это начиналось. Мы занимались с ней на той самой лужайке. Каждый день. Она была очень терпелива, моя маленькая китайская девушка. Довольно трудное занятие ‑ учить у‑шу здоровенного дылду, которому под тридцать лет, который в жизни своей служил в армии, и дрался, и изучал боевое самбо, и убивал людей из автомата. Потому что его приходится не учить, а переучивать. У меня были свои стереотипы, крепко вбитые в покалеченную голову. Я всегда хотел побеждать, я верил в превосходство физической силы, почти всегда был агрессивен.

Я помню, как Цзян стояла, как рисовала передо мной фигуры в воздухе своими изящными ладошками, как говорила мне:

– …Из у‑цзи [Беспредельная пустота (кит.). ] самообразовалась Вселенная. Она проявляется в состоянии Великого предела. Есть инь и есть ян. Внешняя сила груба, в ней нет взаимодействия двух сторон. В ней есть подъемы и остановки, есть перерывы, есть и разрывы. Старая сила доходит до истощения, а новая не рождается. В этот момент легче всего победить человека. Настоящее искусство использует волю и не использует силу ‑ ли, от начала и до конца оно идет мягко, не прерываясь, оно проходит полный круг и возрождается вновь. Круговорот его безграничен…

– Подожди, Анютка… ‑ Я старался говорить как можно мягче. Я перебил ее, сделав над собой усилие, потому что это было наслаждением для меня ‑ стоять, и слушать ее, и любоваться ею, красивой девочкой, совершенным созданием природы. ‑ Как тебе удается это, Анютка? Обычно ты говоришь по‑испански гораздо хуже. Извини… Почему, когда ты начинаешь объяснять мне эти древние истины, ты говоришь, как поэт? Что происходит с тобой?

– Я занимаюсь… ‑ Цзян опустила глаза. ‑ Я беру словарь и перевожу то, что хочу сказать вам завтра.

– Когда ты занимаешься? У тебя есть время?

– Ночью.

Она стояла и глядела вниз, пыталась рассмотреть что‑то в вытоптанной траве. Это было признаком крайнего ее смущения.

– Анютка, солнышко… ‑ Я задохнулся, подкатило что‑то к горлу. ‑ Значит, ты не спишь ночью, чтобы лучше подготовиться к занятиям со мной? Ты специально заучиваешь все эти тексты на испанском? Господи… Ты просто чудо!

– Это совсем не трудно, ‑ быстро произнесла она. ‑ Мне все равно надо учить язык. И… почему бы и нет? Вы ‑ мое единственное занятие здесь, в этой стране. Единственное, кроме работы.

Я не спросил, есть ли у нее парень. И так было ясно, что нет.

– Слушай, Анютка… Откуда ты так хорошо знаешь все это? Про инь и ян, и все такое? Откуда ты знаешь у‑шу?