Страница 269 из 288
Она не помнила, как попала в рубку. Не помнила, и все. Смена кадра.
Вот тело становится удивительно легким, в голове просторно и светло, как зимним полднем на Чертовом Лугу, и кают‑компания плывет перед глазами, и чертыхающийся Терехов ломится внутрь… только это уже не нужно. Не нужно, потому что Константин припал на одно колено, и она сидит на его бедре, и его левая рука служит спинкой импровизированного кресла, а правая похлопывает по щекам. Горлышко фляги тычется в губы… Дан, ты рехнулся? Мне еще маяк ловить, какая, к лешему, водка?! Ты бы еще транквилизаторы предложил!
Вот свободный ложемент первого пилота, офицеры стоят по стойке «смирно». Кто‑то гаркает «Командир в посту!», Бедретдинов протягивает на ладонях – как корону, ей‑богу! – связной обруч. Маяк действительно на сканерах, вот он, голубчик, теперь уже никуда не денется…
А что в промежутке? А черт его знает! Некогда!
Маневровым малый… теперь самый малый… еще немного… еще… еще… правее… снова вперед… развернуться левым бортом… чуть ниже…
– Рори, лови!
– Да поймал уже, поймал, – ворчит в динамиках старший техник.
Колонна маяка, вся в выщерблинах и сколах, подтягивается все ближе и исчезает со сканеров. Шлюз закрыт. Все, теперь можно расслабиться. В принципе, можно даже и водки, вот только…
Ей было стыдно. Ужасно, невыносимо. К бабке не ходи – то, как она рухнула в кают‑компании, видели не только Терехов и Константин. Наверняка же в коридоре был кто‑то еще, а дверь Данилушка открыл во всю ширь. От души открыл. От всего своего большого, храброго, честного сердца.
Слетела ведь, как есть слетела с нарезки. Нет бы принять то, что смерть откладывается, спокойно и с достоинством. Голова закружилась, ноги отказали… офицер, называется. Не зря на Бельтайне пилотов в отставку отправляют в возрасте чуть за тридцать. Нервишки – штука такая, чем ты старше, тем сильнее они изнашиваются…
Смотреть на кого‑либо из присутствующих в рубке не было никаких сил, на сканерах ничего интересного не происходило, и Мэри закрыла глаза.
Господи, мысленно обращалась она, говорят, Ты помогаешь тем, кто сам себе помогает, и я думаю… нет, я уверена, Ты видишь: мы достойны помощи. Мы сделали все, что было возможно сделать, однако мы не можем помочь себе больше, чем уже помогли. И, боюсь, мы не справимся в одиночку. Мы стараемся, конечно, стараемся изо всех сил, но им есть предел, ведь мы всего лишь люди. Твоим же силам предела нет, и я умоляю Тебя, Господи: помоги нам хоть чуть‑чуть, хоть самую капельку, помоги детям своим! Помоги, и «Москва» вернется в обитаемую Галактику, и война не начнется, и не будут плакать ребятишки, потерявшие отцов, и жены, потерявшие мужей. И Константин взойдет на престол, и в Империи появится много Константинов, крохотных, новорожденных Константинов, названных так не из верноподданнических чувств, а в знак уважения и благодарности. Я это знаю, Господи, и Ты это знаешь тоже, так помоги же нам!
– Командир, – сказал Рори О'Нил, – командир, ты меня слышишь?
– По‑русски, Рори, – бросила она, включая громкую связь и изображение. Сколько же прошло времени? Ого… вот это помедитировала!
Все, кто был в рубке, одним слитным движением повернули головы в сторону экрана, на котором сдержанно сиял старший техник. В принципе, можно было уже ничего не говорить, и так все ясно, но им – всем им – надо было услышать. Услышать собственными ушами, как деланно‑лениво, нарочито растягивая слова, говорит рыжий верзила:
– Предки молодцы были, надежно работали. Заменить пару блоков, продублировать цепи, подключить батарею – и летите куда хотите!
– У тебя есть нужные детали? – осторожно уточнила Мэри.
– Обижаешь, командир! – Рори демонстративно надулся, всем своим видом являя воплощение оскорбленной добродетели. Интересно только, какой? На терпение не похоже, на умеренность со смирением тоже, невинность вообще если и была, то очень, очень давно…
– И сколько времени тебе надо?
– Часов пять. Это тебе не ретранслятор! – последнее слово техник как будто выплюнул. У него явно испортилось настроение при воспоминании о злополучном приборе, и, наскоро пообещав доложить сразу по окончании работ, он исчез с экрана.
Мэри огляделась и почувствовала, как где‑то внутри проклюнулся росток удивления и потянулся вверх, все выше, все дальше, все пышнее и заковыристее, заполняя собой грудь, и голову, и весь воздух вокруг. Как бобовый стебель, подумалось ей. Бобовый стебель из сказки, для которого прорубили крышу, и он дорос до неба. Как бы ей не пришлось… того… череп прорубать.
Она никогда не любила рубки крупных кораблей. Ей было неуютно в них. Слишком много людей. Слишком много кажущегося нефункциональным простора. Слишком много… всего слишком много.
А вот сейчас всего было в меру. В самый раз было всего. И простора, и людей. И сияющих радостным возбуждением глаз. И улыбок – с чего это она взяла, что ее презирают за ту слабость в кают‑компании? Почему она вообще решила, что это – слабость? Ну сбросил человек груз с плеч, ну потерял на секунду равновесие… обычное дело!
– Господа! – весело сказала Мэри. – Когда мой двигателист говорит, что работы часов на пять, это значит, что на четыре можно рассчитывать смело. Поэтому предлагаю всем, непосредственно не занятым на вахте, поспать. Четыре часа – не восемь, конечно, но все же лучше, чем ничего.
– Может быть, отвести «Москву» на дистанцию разгона? – негромко предложил Кобзарев. «Девятка» уже не улыбался, лицо было серьезным и немного напряженным. Картина маслом: подчиненный берет на себя смелость советовать командиру.
Она несколько секунд подумала и покачала головой:
– Рано, Арсений Павлович, – почему‑то теперь обращение по имени‑отчеству давалось ей легко. – Черт его знает, какой вектор потребуется. Уйдем в горизонтали влево, а нужно будет прыгать из вертикали справа. Подождем.
Возражений не последовало, и Мэри поудобнее устроилась в ложементе. Вот ведь… даже и он сейчас был вполне подходящим, ничто не давило, не кололо, не упиралось в бок и не действовало на нервы. Вывод можно было сделать только один: она вписалась. Вписалась в этот корабль и в этот экипаж. Ну вот и ладненько, а то маяк – маяком, а что случится по прибытии, неизвестно. Может, придется еще и покомандовать, и повоевать. А что? Запросто. И тогда будет очень важно, что они, корабль и экипаж, ее. А она – их. И никаких гвоздей.
– Десять, – нежно проворковал О'Нил. Кобзарев в жизни бы не поверил, скажи ему кто, что этот мордоворот может так говорить. Хотя… кто его знает, с Марией Корсаковой (а уж тем более с супругой техника) Арсений Павлович этот вопрос не обсуждал. – Девять…
Маяк удалялся от корабля. Чтобы придумать, как запустить этот антиквариат, техникам пришлось изрядно напрячь мозги, а чтобы привести в исполнение получившийся в итоге план – изрядно же повозиться. Было предложено и отринуто несколько вариантов разной степени сложности и выполнимости, а бедняга Рори даже малость охрип. В конечном итоге к маяку присобачили три аварийных пирозаряда от эвакобота, сварили из чего пришлось пусковую направляющую, и теперь шел обратный отсчет.
– Четыре, – мурлыкнул старший техник, донельзя довольный собой. – Три… два… один… да!
Заполненный серой мутью дисплей, на котором в нормальной ситуации отражались доступные зоны перехода, почернел, и почти в его центре зажглась зеленая точка. Одна.
– Интересно, – невнятно пробормотала капитан первого ранга: в момент запуска маяка она вцепилась зубами в сустав указательного пальца, да так и стояла до сих пор. Потом вдруг опомнилась, опустила руку и с любопытством на нее уставилась. На суставе с двух сторон отпечатывались белые полукружья от зубов. Полукружья быстро наливались темной кровью. Кое‑где даже выступили крохотные капельки. – Значит, отсюда только туда. А сюда, видимо, только оттуда. А мы, похоже, выскочили по серой схеме. Бывает, чего уж там. М‑да. Очень интересно. Думаю, я знаю, что это.
Словно в ответ на это замечание, быстро заговорил оператор: