Страница 270 из 288
– Зона три два восемь ноль пять один, Сигма Тариссы.
– Кто бы сомневался! – саркастически заметила командир корабля.
С час назад она ненадолго отлучилась и вернулась в поношенном летном комбинезоне бельтайнского образца. В таких поступавшие на службу в имперский флот резервисты с Бельтайна разгуливали в свободное время.
Тесноватый в груди и бедрах, комбинезон сидел все‑таки несравненно лучше кителя. И откуда только взялся? Должно быть, в багаже выкопала. Вот интересно, она его повсюду за собой таскает? Или правду говорят – чутье на неприятности развито до предела, вот и решила (на всякий пожарный) удобный и привычный комбез прихватить?
– Предложите‑ка мне вектор… угу… ясно. Я думаю, Арсений Павлович, прыгать мы будем вот отсюда.
Многострадальный палец с коротко, почти до мяса, срезанным ногтем, уткнулся в один из секторов голографической сферы, демонстрирующей схему окружающего пространства. Кап‑три так засмотрелся на этот палец, что даже не сразу понял, что к нему обращаются.
Еще совсем недавно, по пути в Бэйцзин, Кобзарев со смутным раздражением наблюдал в кают‑компании, как наманикюренные пальчики придворной дамы нервно сжимают, сверкая перстнями, тонкую сигару.
Остриженные – чтобы не мешали оперировать сенсорами управления – ногти и не слишком длинные, зато очень сильные пальцы без всяких украшений были совсем из другой оперы. Крепкие, уверенные и спокойные, грубоватые для женщины кисти и широкие запястья принадлежали опытному пилотяге, тут двух мнений быть не могло.
– Дальний правый верхний? – оставляя размышления на потом, уточнил Арсений Павлович и, дождавшись подтверждающего кивка, заключил: – Пожалуй, да. Согласен. Иначе не наберем инерцию. Тем более, привод… короче, дальше не стоит, а оттуда – в самый раз.
– Ну а раз в самый раз, – каждый произнесенный Марией Александровной слог клацал, как передергиваемый затвор, – то по местам стоять, к бою и походу! Первая предразгонная, отсчет пошел!
Она победно улыбнулась и невпопад закончила:
– Борща хочу. Горячего. Со сметаной.
Кобзарев, почитавший борщ одним из основных достижений человеческой цивилизации, понимающе ухмыльнулся. Потом отошел в сторонку, связался с камбузом и шепотом отдал соответствующий приказ, радуясь возможности доказать кое‑кому, что и в больших кораблях есть своя прелесть. Небось, на бельтайнском корвете стюард прямо в ходовой пост еду не подаст…
Полчаса спустя в рубке упоительно пахло борщом и свежими пампушками, щедро натертыми чесноком. Ильдар Бедретдинов, которого Арсений Павлович на время подменил в ложементе первого пилота, косился на жующих коллег (борщ был со свининой) с неодобрением. Впрочем, весьма споро хлебать специально для него принесенную куриную лапшу неодобрение нисколько не мешало.
А еще через час кап‑три с удовольствием наблюдал, как Мария Корсакова размещает крейсер на позиции для разгона и прыжка. Ей что‑то не нравилось, и минут двадцать она заставляла корабль совершать почти незаметные эволюции, в которых, с точки зрения Кобзарева, не было ни малейшей необходимости. Что ж, пожал он мысленно плечами, вот поэтому она и командует, что видит нечто, незаметное ни для него, ни для остальных.
Наконец крейсер замер в той точке пространства, которую выбрала госпожа капитан первого ранга. О'Нил ворчливо подтвердил готовность, не преминув заметить, что излишний перфекционизм вреден для здоровья окружающих. Командир корабля ласково посоветовала старшему технику заткнуться и не отсвечивать, встряхнула кистями рук и покосилась на рассевшихся по местам коллег:
– Ну что ж, господа… как это? «Под российским Андреевским флагом и девизом „Авось“»?! Маршевым сто тридцать, маневровым свободный ход!
Освещен был только стол, и освещен ярко. Свет, однако, пропадал втуне: за столом никого не было. Двое мужчин стояли у открытого настежь окна, глядя на темный парк. Кое‑где под деревьями смутно белели в лиловом предутреннем свете озерца цветов, похожих на пушистые шарики. Пахло влажной землей и робкой, не набравшей еще силы, зеленью: весна в этом году припозднилась.
– Плохо. Очень плохо, – самым обыденным тоном произнес тот из мужчин, который был постарше. – Разумеется, все необходимые меры принимаются и будут приниматься, но это так… больше для очистки совести. Что, к сожалению, понимаю не только я. Вы не хуже моего знаете, что как ни хороша старая притча, но к реальности она отношения не имеет. Сколько бы лягушка ни барахталась в молоке, масла ей не сбить.
– Мне кажется, государь, отчаиваться еще рано, – осторожно проговорил Василий Зарецкий.
– Кто сказал вам, что я в отчаянии, генерал? – тон Георгия Михайловича был под стать язвительной улыбке, искривившей на мгновение тонкие, почти совсем обесцветившиеся губы. В густом полумраке кабинета выражения глаз было не рассмотреть, но Зарецкий готов был прозакладывать свои погоны, что до них улыбка не дошла. – В ярости – да. Но не в отчаянии. Однако вся эта история пахнет настолько скверно, что…
Генерал понимающе кивнул. Поступившие рапорты складывались в совершенно фантасмагорическую картину, и глава СБ не очень‑то представлял себе, за какой из имеющихся в его распоряжении немногочисленных концов начать распутывать получившийся клубок. Точнее, концов хватало, но – на Кремле. Увы, где бы ни были сейчас «Москва» и ее пассажиры, Кремль в списках не значился.
Визит великого князя Константина Георгиевича в Бэйцзин прошел без сучка без задоринки. Все необходимые документы были подписаны, контакты налажены, личное знакомство с Лин Цзе состоялось. При этом граф Тохтамышев сообщил, что аудиенция продлилась чуть не вдвое дольше запланированного, а сигналы из Запретного города поступили самые благожелательные.
Кроме этого, Тохтамышев подкинул еще кое‑какую информацию. Информацию, которая, в принципе, понравилась и самому Зарецкому и, что немаловажно, императору. Становилось в достаточной степени очевидно, что третьего зайца стреляли не зря: судя по тому, как развивались события, очищенная от любых темных пятен биография могла понадобиться вдовствующей графине Корсаковой в любой момент. Уж чем‑чем, а легкомыслием Константин Георгиевич не отличался, давно и прочно усвоив разницу между минутным порывом и серьезным шагом. Сейчас, похоже, речь шла о втором. Вот только…
Легкий крейсер «Москва» благополучно стартовал от станции «Благоденствие», встроился в ордер сопровождения и начал разгон перед прыжком. Затем, примерно на середине разгона, корабль наследника престола внезапно ушел со связи. Далее регистраторы «Зоркого», «Быстрого» и «Смелого» зафиксировали серию взрывов по правому борту «Москвы», после чего крейсер резко ускорился, сменил траекторию и ушел в прыжок. По крайней мере, вероятность того, что в прыжок ушел именно корабль, а не его обломки, сохранялась. Но что произошло, оставалось пока загадкой.
Почти трое суток флоты Империи бороздили пространство и подпространство, пытаясь отыскать хоть какие‑то следы пропавшего крейсера. Обстановка в государстве накалилась до предела. И как будто мало было самого чрезвычайного происшествия, по всей стране наблюдался сейчас резкий всплеск ксенофобных настроений.
В Генштабе и Адмиралтействе нашлось немало тех, кто яростно обвинял в случившемся Небесную Империю. Им истерически вторили радикально настроенные СМИ. Пока еще удавалось удержать ситуацию под контролем, но с каждым часом голоса, требующие «адекватного ответа на преступление, совершенное против Российской Империи», звучали все громче. В результате император оказался в положении настолько сложном, что у него практически не оставалось времени на то, чтобы быть тревожащимся о судьбе старшего сына отцом.
– Поправьте меня, если я ошибаюсь, генерал, – Георгий Михайлович отвернулся от окна и побарабанил пальцами по раме за спиной, – но у меня создалось впечатление, что вы… не то чтобы не беспокоитесь. Просто надеетесь на что‑то. Есть у вас в рукаве какой‑то неизвестный мне козырь, который позволяет вам смотреть на ситуацию с некоторой долей оптимизма.