Стая

шарфик на горло не намотал с видом заботливой бабушки. Хотя, вот как раз эту деталь одежды Юля

бы не решилась ему доверить, придушил бы он ее этим шарфиком, не иначе.

— Юленька, передавай, пожалуйста, маме большой привет. Сергей Владимирович сказал, что она

приболела. Пусть выздоравливает.

— Передам, — сквозь зубы пообещала Юля.

На прощанье Шаурин одарил ее такой улыбкой, что у девочки коленки подкосились. Только

присутствие рядом Самарина помогло ей задрать нос, как можно выше.

— Не трусь. – Уже в коридоре Юля пихнула его локтем в бок. – Злой волшебник не превратит тебя в

уродливого гнома.

— Угу, — промычал Витя, не комментируя. Знал прекрасно, что настроение Шаурина никак не

отражалось на его решениях. Предугадать этого человека невозможно, а только надеяться, что

смерть от его руки будет быстрой и безболезненной.

ГЛАВА 22

Весь следующий день Юля пребывала в депрессивно-угнетенном состоянии.

И сама не знала, почему так получилось. Настроение у нее сейчас менялось подобно погоде. То

земля под ногами горела, заставляя, как ополоумевшей, нестись вперед, то в душе тучи хмурились, грозясь вылиться дождями слез, то зима наступала, холодив сердце и тело, превращая ее в

бесчувственного робота.

Эйфория прошла быстро, оставив после себя знакомую растерянность.

А вчера… Вчера так жарко стало, что до самого дома не сходил с щек пунцовый румянец, и ладони

горели, что перчатки не нужны были. Колени странно подрагивали, нервно как-то. Непривычно. И

внутри разливалось тепло – непонятное и незнакомое. Особенное.

До сих пор от воспоминаний мурашки бежали по коже. Так, что встряхнуться хотелось, передернуться. А еще хотелось, чтобы это волшебное состояние не проходило.

Когда они, выйдя из спортклуба, сели в машину Витя расслабился. Так и слышно было, как шумно

он выдохнул. Юля наблюдала за ним с твердым ощущением, что именно сейчас от его реакции будет

зависеть, как сложится их дальнейшее общение.

Витек повернулся к ней, ухмыльнувшись, подмигнул и сказал:

— Ну что, домой? – Почему-то слова его прозвучали ободряюще и по-свойски тепло.

Юля улыбнулась ему. Уже не высокомерно и снисходительно, демонстрируя свое выгодное

положение, а по-доброму, не зазнаваясь и не строя из себя дочь босса. Только домой ей в таком

состоянии никак нельзя. Нужно потянуть время, иначе Витя в считанные минуты домчит ее до

особняка, а там ее ждали любопытные взгляды матери и куча вопросов.

— Я мороженого хочу. Давай остановимся у ближайшего кафе.

Самарин сомневался. Посиделки эти до добра не доведут. Кроме того, на улице уже потемнело, родители начнут беспокоиться, а это, опять же, грозит ему неприятностями.

Машина тронулась медленно, словно водитель раздумывал, в правильную ли сторону он подался.

— Уже поздно… — прозвучало не слишком убедительно.

— Мы недолго.

— Ладно, — уступил Витя.

В кафе Юля заказала мороженое с клубничным сиропом и чай. Ничего не могла с собой поделать, обожала есть мороженое и запивать его горячим чаем. Мама ругала, говорила, что это вредно для

зубов. Самарин тоже посмеялся над ее выбором, ограничившись чашечкой кофе.

Они особо не разговаривали, перекинулись парой слов и все. В мыслях Юлька до сих пор стояла в

том углу, зажатая крепкими руками Дениса. Она все еще ощущала их на себе, чувствовала тепло, трепетала от мужского голоса, вмиг утерявшего свою мягкость, ставшего грубым и резким. Стоило

признаться, что с таким Денисом, когда он выплескивал свои эмоции, а не держал их внутри, запертыми под крепкими замками, общаться намного легче.

Юля понимала, что неправильно, когда человек занимает все мысли. Без остатка, целиком и

полностью. Так не должно быть, это ненормально, когда в каждом своем действии руководствуешься

одним единственным, словно он, Денис, истина последней инстанции. Но, опять же, для нее это как

есть мороженое, запивая горячим чаем, — ничего не можешь с собой поделать.

А на следующий день мама подтвердила ее ощущения. Между ними состоялся короткий, но

содержательный разговор. Его нельзя было сравнить с наставлением или, попросту говоря, промывкой мозгов, но смысл нескольких как бы вскользь сказанных Натальей предложений глубоко

задел.

— Мужчина должен ухаживать за женщиной. Можно привлечь его, но ухаживать, добиваться

должен мужчина.

— Мама, я… — Юля не смогла внятно объясниться.

— Есть вещи, которые человек должен пережить сам. Я скажу тебе только раз и больше не буду. –

Наталья взяла паузу, дожидаясь, пока дочь сосредоточит на ее словах все свое внимание. – Ничего

хорошего из этого не выйдет.

В глазах матери Юля видела порицание. Осознание, что мама не одобряет ее поступков и поведения, давалось тяжело, горько. Хотелось кричать и спорить, защищать себя и Дениса, доказать, что мама

ошибается, но слова замирали на языке. Девочка чувствовала себя ужасной лицемеркой, в глубине

души соглашаясь с матерью в том, что ведет себя противоестественно, даже, в какой-то степени, неприлично. Но она тут же забывала про рассудительность, оказываясь наедине с Шауриным. Рядом

с Денисом все по-другому. Все не так. Это какой-то другой мир, другая реальность, в которой Юля

ощущала себя на верном пути. Ее не мучили сомнения и угрызения совести, она не просчитывала

каждый свой шаг, действовала с оглядкой только на свои ощущения, а не на мнение других.

Так и до раздвоения личности недалеко.

***

Чувствовал себя как в жидком кипящем варе. Это при минусовой температуре за окном.

Весь день носился по городу на предельно допустимой скорости. Хотел вымотать себя, чтобы ни о

чем не думать, выполняя бесчисленные поручения Монахова, но это не помогало. Жаль, что

невозможно преодолеть скорость мыслей; как жаль, что их нельзя заставить бежать другой дорогой.

Подолгу стоял с сигаретой на улице, мерз у ночного клуба, совершая короткую передышку в своем

марафоне, но ледяной ветер и прилипающая к груди стынущая влага не могли выстудить горевший

внутри огонек, влив туда привычный холод безразличия.

Сейчас Денис себя не понимал. Чувства, которые вызвала в нем последняя встреча с Юлей, а

особенно обстоятельства, при которых все произошло, никак не отпускали.

Знавал разные состояния, но это было похоже на сахарную вату. А он ненавидел сахарную вату. Да, она воздушная, легкая, приятная, с карамельным привкусом. Но вся эта сладость обязательно

сопровождалась отвратительным липким ощущением. И если после сладкой ваты, достаточно

вымыть руки и лицо, то для того чтобы смыть себя нежелательные чувства сего незамысловатого

действа явно недостаточно. Чувства не смоешь мылом в раковину, не вытравишь самым лучшим

стиральным порошком.

Говорят, что высшая добродетель заключается в том, чтобы задушить свои страсти. Будь это

возможно сделать легко и безболезненно, не было бы войн, междуусобиц; человечество навсегда

застряло в каменном веке, никогда не узнав, что такое прогресс. Известно, что только страстные

натуры способны к открытиям.

Шаурин не собирался изобретать второй велосипед, но только четко следовать своим ориентирам. И

пока их не заволокло туманом, свои собственные страсти требовалось задушить; убрать с дороги все, что могло испортить видимость.

Неожиданно, но именно Юлька стала этой помехой. А Денис не хотел ни на что отвлекаться. Тем

более на представительницу слабого пола. И уж тем более на дочь самого Монахова. Слишком часто

Юлькин образ стал мелькать у него в голове, а если она и перед глазами будет мелькать…

Шаурин появился в клубе задолго до начала боя. Не спрашивал, как парни провели выходной, с

пользой ли, но в решающий день застал Леню в баре. Он сидел, чуть ссутулившись, оперевшись