Стая

аккуратно, очень осторожно. Наверное, не осталось на теле места, которое бы он не потрогал, не

омыл собственноручно. И сама не понимала, почему так остро реагировала на подобные

прикосновения, учитывая, что она с Денисом уже сексом занималась, и он не только трогал ее и

ласкал, а даже внутри был. И ничего подобного она при этом не чувствовала.

Когда слезы подступили к глазам, Юля не стала противиться. Думала: под душем это будет

незаметно — ничего страшного, если она пустит пару слезинок. Но плечи предательски дрогнули, выдавая.

Денис прочитал все по ее лицу.

— Так и знал... — показалось, что недовольно. — Вот что у тебя за натура такая? Когда на тебя

орешь, ты прям боец!.. А стоит чуть приласкать… Юля!.. — сжал ее плечи и чуть тряхнул. — Я же

не хотел ничего плохого.

— Ты ни при чем. Когда ты на меня орешь, в меня вселяется дух противоречия, — почти со смехом, но сквозь слезы.

— Так зови его обратно!

— Не могу… — до боли закусила губу, стараясь сдержаться.

Вытащил ее из ванны и начал вытирать полотенцем. Судорожно как-то, быстро. Не очень деликатно.

— Я чуть тебя не похоронила! А они молчали… никто и ничего… — безвольно позволяла ему все.

Но тут его руки замерли.

— Если бы я умер, ты бы сразу узнала.

— Ты оптимист. Впрочем, как всегда, — с горькой иронией и со всхлипом. — Я не хочу выливать

все это на тебя. Но… я стала совсем истеричкой, не могу собой владеть. Вообще не могу. Я устала…

— сказала совсем обреченно. Закрыла глаза и язык себе прикусила, чтобы не разрыдаться в голос.

— Юленька… — прижал ее к мокрому телу. Яростно искал подходящие слова, но найти не мог.

Начал с трудом: — Ладно, это все стресс. Не все радостно было последний месяц. Будем считать, нормальная реакция организма. Можешь поплакать.

— Мне не очень удобно плакать, когда ты голый, — сказала ему в грудь.

— Тысяча извинений. Сейчас я надену плюшевую жилетку.

— Лучше надень трусы. А то ты меня с толку сбиваешь. Мне, конечно, нравится твой зад… и перед

тоже, но так на слезах я точно не сосредоточусь.

Шаурин отпустил ее и разразился таким хохотом, какой она никогда еще от него не слышала.

— Чего ржешь? — шмыгнула носом, насупив брови, хотя и у самой по губам пробежала усмешка.

Слезы как-то сами собой высохли, хотя секунду назад настрой поплакать был серьезней некуда.

— Бл*-*-*-ть, — взвыл, прикрыв лицо ладонями. — Юля-я-я-я…

Когда истерика у него кончилась, он отнял руки и обмотался полотенцем.

— Если правда… — спокойнее, почти не заикаясь, деловито сказала она и принялась промокать

волосы полотенцем.

Вот теперь стало совершенно безразлично, что Денис, если можно так выразиться, одет, а она стоит

перед ним совершенно голая и при этом даже видит в зеркало его отражение — жадный

обволакивающий взгляд, которым он на нее смотрит.

Так же, под его взглядом, Юля невозмутимо расчесала волосы.

— Ладно, истеричка, пошли лечиться, — сказал Денис смеясь.

И они пошли. Только сначала Юлька вытащила из шкафа его голубую рубашку, которую натянула

на себя, а Денис соблаговолил влезть в джинсы. Но, как оказалось, сделал он это совсем не из-за

Юлькиной нежной впечатлительной натуры, а потому что собрался выйти на площадку покурить.

Правда передумал. И не покурить, а выходить на площадку. Не решился оставлять Юлю одну.

Потому включил вытяжку на всю мощность и закурил на кухне.

Да, после такого срочно требовалось покурить. Сколько времени с Юлькой уже встречался, а все

никак не мог привыкнуть к ее манере выражаться. Как скажет что-нибудь иногда — хоть стой, хоть

падай.

— Давай, Конфетка, пей, — долил ей в бокал вина.

— Уже не хочется.

— Давай-давай, это лекарство. Алкоголь боль уменьшит. Ну и расслабит. Хотя мне кажется, тебе

надо что покрепче… с твоими тараканами.

— У меня нормальные, вполне себе адекватные тараканы.

— Ну-да… — хмыкнул он.

— Как ты это все пережил? — спросила другим тоном, да и о другом уже.

— Успокойся, — обдал холодком. — Перестань думать об этом.

Злость брала — готов был возненавидеть Монахова за то, что тот позволил ей тогда увидеть его в

подвале бессильного и сломленного. Никак не получалось вытравить из Юльки эти воспоминания.

Истеричка она, говорит… Так и хотелось сказать ей: «Ты еще истеричек не видела. Тех, кто не умеет

собой владеть». Для своего возраста Юлька поразительно сильная. Волевая. Другая бы его самого

уже давно к чертовой матери послала. Или не послала, а руки опустила и растворилась в

пространстве. Он и не заметил бы, только вздохнул с облегчением. А Юльку сломать нельзя.

Поранить можно, а сломать… Сомневался. Зарастет все. Или это будет не его Юлька.

Покачала головой в ответ. Как тут успокоиться. Смотрела в его серые глаза, холодные, покрывалась

неприятными мурашками, но взгляд не отводила. Долго он молча глядел на нее. Застыл на месте.

Думала уже, что так и проигнорирует вопрос.

— Первую неделю не помню, — быстро проговорил, выдыхая дым. — Потом легче. Потом почти как

на курорте.

С трудом проглотила вязкий ком в горле. На Денисе не осталось никаких следов — шрамов и

прочего, и с виду он был вполне здоров. Вот только иногда бессознательно прикладывал руку к

правой стороне грудины. Раньше такого жеста за ним не замечала.

Тяжело выпустила из себя воздух. Взяла бокал и отпила. Приличный глоток сделала. Поморщилась: вино, оказывается, кислое. Пора переводить тему, успокоиться, как сказал Шаурин.

— А ты просто куришь или куришь после секса?

— Даже Танька курит после секса, но я курю просто.

— Танька курит? — с удивлением в голосе.

— Начинает периодически.

— У нее же ребенок.

— Сейчас-то, нет, конечно. Танюха с виду хорошая девочка, а сама мечтает нарядиться в костюм

горничной и замутить хорошую ролевуху.

Юлька засмеялась. И все-таки допить вино — неплохая идея.

— А теперь ты мне скажи, что это за реакция такая? Теперь все время плакать собираешься, если я

буду тебя трогать?

— Иногда же я не плачу, — с виноватой улыбкой пожала плечами.

— Да, иногда мне прям везет, и ты не впадаешь в истерику.

— Может, потому что это слишком чувствительно для меня?

— Так ты расслабься…

— …и получай удовольствие, — закончила за него.

— Именно, — затушил сигарету. — Придется пробовать бабкин пирог, — поднял Юлю со стула, а

усевшись, примостил ее у себя на коленях. — Правда, ты тут уже над начинкой основательно

поработала.

— Я тебе оставила, не жалуйся.

— Конечно. Меня нельзя без сладкого оставлять, иначе я разозлюсь.

— Это поэтому я у тебя Конфетка?

— Поэтому ты у меня Конфетка.

— Я согласна.

Но такая радостная улыбка угасла. Настроение изменилось. Бывает так, когда блуждающая в

лабиринтах сознания мысль, вдруг неожиданно выплывает на поверхность, поражая своей

обыденностью. Жуткой реальностью.

— Мы говорим о всяких глупостях. Я мелю всякую чушь, и ты мне поддакиваешь.

Помолчал. Потом коротко, а оттого еще более жестко:

— И что с того?

— А завтра?.. Ты отвезешь меня домой и что? — У него на коленях стало вдруг неудобно, и совсем

не тепло, как минуту назад.

— А завтра ты позвонишь матери, скажешь, что с тобой все в порядке, и я не отвезу тебя домой. И

потом мы придумаем, чем заняться.

Не было в его словах какого-то подтекста, двойного смысла с эротическим содержанием, что странно

облегчало сказанное. Как-то обнадеживало.

— Но мне все равно надо домой заехать.

— Зачем?

— Затем, что если я буду у тебя оставаться, мне нужно, чтобы здесь были кое-какие мои вещи. Я не

могу щеголять в твоих рубашках.

— Что тебе нужно? Халат и комнатные тапочки?

— Если даже и так…