Страница 8 из 72
— Мы никому не позволим брать еду сверх установленной меры!
В центр круга к Кэму, опередив Сойера и Мэнни, выскочила еще одна одинокая фигура — Бакетти.
— Еда — наша тоже! — воскликнул он, обнажив в комке бороды гниловатые зубы. За последние несколько дней Кэм не слышал от бедолаги ни слова, давно махнул на него рукой и теперь ощутил, как в сердце шевельнулась странная гордость.
Такое чувство — слабость, отвлечение разума.
Прайс продолжал орать:
— Это — общая еда!
— Именно! — рявкнул в ответ Сойер. — Бакетти, я сам и эти ребята чуть спины не сломали, таская припасы в гору. Мы заслужили напоследок поесть вдоволь…
— Голосовать! Давайте проголосуем!
— …и мы поедим вдоволь, Прайс. — Сойер перенес вес тела на выставленную ногу. Даг Силверстейн тоже подался вперед.
Кэм остановил их, подняв руки. Силверстейн отступил, но Сойер не уходил из круга. Юноша в отчаянии толкнул приятеля, одновременно скользнув руками по его груди сверху вниз. Оружия под одеждой вроде бы не было.
Дыхание Прайса смердело перекисшим желудочным соком. Кэм, пересилив отвращение, придвинул лицо вплотную и произнес:
— Пошли с нами, Джим.
— Пусть остаются, — прорычал Сойер.
— Мы обязательно дойдем, — гнул свою линию Кэм, — Голливуд уже разведал самый легкий путь. Мы доберемся до них быстрее, чем он до нас. Ну же! Весной в горах всегда идут дожди. Как только начнутся — сразу выступаем.
По расчетам Сойера, в зоне низкого атмосферного давления граница наночумы смещалась ниже на добрых триста метров. Обитатели вершины выбирали для вылазок наихудшую погоду. Риск поскользнуться в темноте и холоде на льду или мокрых камнях, попасть под снежную лавину или заблудиться стоил того, чтобы уменьшить время контакта с наночастицами.
— У нас просто нет выбора. Неужели ты не понимаешь? — продолжал Кэм, — если здесь останутся больше пяти-шести человек, к декабрю вы будете жрать друг друга.
4
Рут каждый день, иногда по несколько часов кряду, висела у иллюминатора. Командир корабля Уланов пытался отвадить ее от дурной привычки приказами, просьбами и даже шутками — приемчики и подходцы непрерывно менялись подобно обволакивающему Землю облачному слою, — но мир международной космической станции был тесным и стерильным, а Рут, чтобы думать, требовалось свободное пространство.
Кроме того, чем еще развлекаться на орбите, как не подначками?
Иллюминатор в лабораторном модуле сделали по единственной причине: конструкторы намечали проведение экспериментов с жидкостями и материалами в открытом космосе. Рут давно уже демонтировала пару манипуляторов — они только загораживали вид. Наука ради науки никого больше не интересовала.
Ночную сторону планеты окутывала доисторическая тьма. Женщина терпеливо ждала, предаваясь мечтаниям. Восход солнца неизменно вызывал у нее восторг, хотя на низкой орбите это событие повторялось каждые полтора часа. Наблюдение за рассветом вдохновляло ее.
— Доктор Голдман!
Астронавтка вздрогнула, услышав отозвавшийся гулким эхом под сводами лаборатории окрик Уланова. Последнее время у командира вошло в обыкновение пугать ее, застигая врасплох, — немудреная затея, если учесть, что через перешеек, соединявший лабораторный модуль с главным корпусом станции, любой мог проскользнуть легко и бесшумно. Так когда-то ее папа пытался отучить терьера Келса грызть диван — лечение шокотерапией. Видит бог, Рут реагировала как последняя идиотка, вела себя точь-в-точь как та глупая собака — вступала в спор, хотя прекрасно понимала, что Уланов ломает комедию. Слишком уж много времени тратил он на попытки довести ее до белого каления. Их поединки превратились в осторожный флирт между начальником и подчиненной, что шло вразрез с железным правилом, запрещавшим панибратство на борту. Борьба с соблазном требовала от командира больше усилий — ему еще и авторитет надо поддерживать.
Они действовали друг другу на нервы, но в то же время заряжали друг друга энергией — хорошо уже, что уныние хоть иногда удавалось развеять. Рут не отрывалась от иллюминатора, намеренно провоцируя командира.
— О чем ты тут все думаешь? — поинтересовался Уланов. — Ты миллион раз смотрела в это окошко. Что нового ты там можешь увидеть?
В условиях земного притяжения через лабораторный модуль было бы невозможно пройти. Оборудование свисало с трех стенок куба, его привинтили болтами между оригинальными приборами и компьютерами. Все почти в один тон — и грязно-белые переборки, и серые металлические панели. Командир корабля тренированным движением подобрался ближе и, останавливая вращение, уперся ступней в потолок.
Николай Уланов был великоват для космонавта: грудная клетка в два раза объемнее, чем у Рут, квадратное лицо из-за перераспределения жидкости в организме в условиях невесомости расплылось до устрашающих размеров. Похоже, Николай считал, что крупные габариты дают ему психологическое преимущество, и любил глыбой нависать над ней — как сейчас.
Запах его тела — плотный, ярко выраженный — наводил Рут на мысли о Земле. Добротный, прямолинейный, манящий запах. Она наконец оторвалась от иллюминатора. И как ему не надоело корчить из себя страшного русского медведя?
Уланов, словно прочитав ее мысли, безо всякого перехода сменил тон. Теперь он был волком, изворотливым и хитрым. Новый зверь произнес спокойным голосом:
— Товарищ, ты хочешь, чтобы я наглухо закрыл это окошко? Приставил к тебе соглядатая? До тебя не доходит важность моих требований?
Затеплившаяся в сердце Рут искорка озорства погасла. Может быть, так лучше.
— Я все перепробовала.
— Из Индии только вчера прислали новые схемы.
— Что можно было сделать на орбите, я уже сделала.
Командир промолчал. Он всегда молчал в ответ на ее признания в собственном бессилии. Хороший приемчик — пусть подчиненная поджарится на медленном огне стыда и досады. Раньше она бы выпалила обещание работать больше и лучше. Теперь же оба висели в пространстве, не произнося ни слова.
Наконец Рут украдкой взглянула на командира. Большие карие глаза смотрели не на нее, а в иллюминатор, где черный изогнутый край планеты озарялся ярким, почти белым светом.
— Снег практически растаял, — проговорила Рут. — В Колорадо могли бы расчистить участок автострады для посадки.
— Если мы покинем орбиту, то уже никогда на нее не вернемся. — Это опять пробудился сердитый медведь.
Астронавтка кивнула. Год чумы, как его окрестили, внес сумятицу и в календарь, и в историю. Решение остаться на орбите оправдало себя во многих отношениях. Жизнь остановилась и начиналась заново. С тех пор как последний шаттл одиннадцать месяцев назад (запущенные европейцами неделю спустя транспортные ракеты не в счет) стартовал из космического центра имени Кеннеди с Рут Голдман на борту, жизнь на Земле изменилась до неузнаваемости.
— Мы не уйдем с орбиты до последнего момента, — добавил Уланов. — Президент не отдал бы приказа, не имей он на то оснований.
«А ты и рад — можно за своих повоевать», — подумала Рут.
Родина Уланова, как и все остальные страны планеты, должно быть, страшно обезлюдела. Горстки россиян бежали в афганские горы и на Кавказский хребет — полоску зазубренных скал, втиснутую между Каспийским и Черным морями, — и теперь вели бестолковую и жестокую войну с чеченцами и полчищами беженцев из Турции, Сирии, Саудовской Аравии, Иордании и Ирака. Могло быть хуже, додумайся израильтяне эвакуироваться туда же, а не на юг, в Африку и на Эфиопское высокогорье.
На Ближний восток и в Иерусалим наконец пришел желанный мир.
Орбитальная станция еще изредка получала радиосообщения от русских с просьбами произвести космическую разведку или передать американцам призывы о помощи, а подчас — сбивчивые воинственные заявления, клеймившие происки мусульманских врагов. Уланов, если позволяли положение на орбите и погода, ежедневно отправлял фотографии высокой четкости, исправно передавал каждую просьбу о помощи, но прежде принес клятву, что не будет действовать во вред интересам США.