Страница 38 из 681
Мы ошеломленно молчим. Конечно, мы знали, что Волкова представили к званию Героя, но никто не ожидал, что это будет так скоро. А генерал складывает листок, прячет его в карман, затем не спеша достает из того же кармана две коробочки и прикрепляет к гимнастерке Волкова Золотую Звезду и орден Ленина.
– Поздравляю, комэск! Носи с честью!
– Служу Советскому Союзу! – отвечает Волков.
– Раньше таких, как ты, в Кремль за наградами вызывали, а теперь – война. Пополевому приходится. Ты теперь в полку – второй Герой и, уверен, не последний. Злобин, ты что там скромно стоишь? Вторую шпалу я тебе не дам, а представление на Героя в штаб фронта уже отправил. Сейчас оно у самого Жукова.
– А менято за что, товарищ генерал? – удивляюсь я.
– Видали скромника! Третий десяток распечатал, а все кокетничает: недостоин, мол. Ну, гвардейцы, до свидания. Будете сегодня обмывать – не перестарайтесь. Завтра погоду обещают.
– Товарищ генерал! Разрешите вопрос? – спрашиваю я. – Вы сказали: у Жукова? Разве он теперь нашим фронтом командует?
– Уже третий день. Павлов переведен в Генштаб, на должность заместителя, а фронтом нашим командует генерал армии Жуков Георгий Константинович.
Так. Павлов не расстрелян, Смушкевич жив. Жуков назначен командовать самым ответственным фронтом. То ли еще будет! Теперь мне уже ясно, что война идет совсем не так, как она шла в том 41м. Каковы же всетаки будут последствия?
С утра начинается боевая работа. Впервые лечу с новым ведомым, Геной Шороховым. С Сергеем оно, конечно, спокойнее. Несколько раз оглядываюсь на новичка. Сегодня он вообще первый раз в боевом вылете. Вроде держится нормально. Я с ним много говорил на земле. “Главное, не оторвись на вертикальном маневре. Не бойся идти в крутой набор высоты. Если обороты не потеряешь, то в штопор не сорвешься, проверено. А если пойдешь плавненько, оторвешься. И сам один останешься, и меня сзади откроешь. Тут нас с тобой немцы и порешат. И осматривайся чаще. Твой сектор – сзади и справа. Остальному научишься в процессе”.
Волков применяет наши разработки. Мы разворачиваемся пеленгом, с превышением задней пары над передней до полутора тысяч метров, и барражируем с юговостока от участка патрулирования. Минут через десять появляется два десятка “Мессершмитов”. Поворачиваем “все вдруг”, широким фронтом атакуем их и вновь стремительно уходим на высоту. Немцы не успевают ничего понять, а три машины у них дымящими кострами уже падают вниз.
А вот и “Юнкерсы”. Как на гигантских качелях, эскадрилья обрушивается на них сверху, бьет и снова уходит вверх. Два “Юнкерса” разделили судьбу трех “Мессершмитов”. Истребители прикрытия разбираются, что к чему, и пытаются перехватить нас на втором заходе. Но им не хватает скорости. Мы проносимся мимо, клюем короткими очередями, в упор, и снова уходим вверх. “Мессеры” тянутся за нами, но скорости у них явно не хватает. Поняв, что сейчас мы начнем бить их, они поспешно отваливают в сторону и снова набирают высоту. Правильно мыслят: у кого запас высоты, тот и выиграл.
Но их маневр запоздал. После нашего третьего захода “Юнкерсы” оставляют поле боя, потеряв пять экипажей. Мы разворачиваемся в сторону “мессеров”, но те тоже охладели и в бой уже не рвутся.
Вся дивизия действует теперь поновому. И без того громкая слава “молний” растет как на дрожжах. Наше появление наводит на немцев ужас. Бомбардировщики, завидев характерный строй наших эскадрилий, панически сбрасывают бомбовый груз куда попало и улетают в обратном направлении.
“Мессершмиты”, правда, не хотят сдаваться так легко.
Раскусив нашу тактику, они при появлении “молний” стараются уйти наверх, выиграть высоту, а вместе с ней и скорость. Но там они попадают под удар “тигров”. Мы не отказались от хорошо зарекомендовавшего себя “бутерброда”. Строев старается постоянно держать на большой высоте по меньшей мере одну эскадрилью “МиГов” над тем районом, где мы работаем.
Волков, словно Золотая Звезда придала ему второе дыхание, творит в небе чудеса. Его атаки стремительны, точны и страшны по своей результативности. Редкий случай, когда он с первого же захода не сбивает немецкий самолет. Второй заход делать, как правило, уже не надо. Если противник не имеет тройного превосходства, то второй атаки он не дожидается.
Счет комэска растет. К концу сентября на его счету уже тридцать семь сбитых немцев. Добавляю к своему счету и я пару.
28 сентября Сергей, вернувшись из разведки, приносит тревожную весть: на нашем аэродроме, под Копысью, обосновались “Нибелунги”.
Волков приказывает:
– С завтрашнего дня возобновляем попарное дежурство при посадке. Тактику этих хулиганов вы знаете.
Через два дня, 1 октября, эскадрилья возвращается с задания. Волков в этом вылете довел свой счет до тридцати девяти.
Сергей говорит ему по радио:
– Смотри, комэск, Геринг за твою голову премию назначит.
– Денег у него не хватит, – смеется Волков.
Сегодня при посадке дежурит он сам с ведомым. Мы заходим на посадку, а Волков закладывает круг над аэродромом. Он начинает строить заход на посадку, только убедившись, что мы все уже благополучно сели.
Вот они с ведомым уже выпустили шасси и начинают “притирать” машины к земле, как вдруг в гул их моторов вплетается новый звук. Так звенит на высоких оборотах мотор “мессера”. Мы не успеваем сообразить, в чем дело, как гремят пушечные очереди, и “Як” Волкова валится на левое крыло. Он выравнивается, проваливается вниз и, ударившись шасси о землю, подпрыгнув пару раз, катится по полосе. Над аэродромом проносятся две быстрые тени.
Ведомый комэска. Рустам Мараджабов, выпрыгивает на ходу из горящей машины, которую он умудрился посадить.
Его “Як” укатывается в конец полосы и там взрывается. “Як” Волкова стоит, развернувшись поперек полосы, кабина не открывается. Переглянувшись, мы все бросаемся к нему. Мы еще не добежали до самолета, как над нами низко, с торжествующим ревом, проходят два “мессера” с золотыми коронами на хвостах.
Но нам уже не до них. В правом борту “Яка” – ужасные пробоины. Открываем фонарь. Вся кабина залита кровью. Волков лежит лицом на приборной доске, упершись лбом в бронестекло. Быстро отстегиваем ремни и осторожно вынимаем из кабины окровавленное тело. Весь правый бок разворочен, руки практически нет. Машину он выравнивал и сажал левой. Пока мы возимся, подбегают санитары с носилками и командир полка.
– Живой?
– Вроде живой, – отвечаю я, – дышит.
– На машину и в Краснове! Мухой! – кричит Лосев санитарам.
– Я с ним поеду, товарищ полковник.
– Давай, Андрей, ты их там всех знаешь, проследи, чтобы прямо с колес – на стол.
– Только бы живым довезти, у Гучкина – руки золотые.
– Я его лично спиртом по уши залью, если Володю спасет. Давай, Андрей, давай! Только не задерживайся там. В двенадцать – вылет, а эскадрилью вести некому.
Через пару минут наша “санитарка” на предельной скорости мчится в сторону Краснова. Я смотрю на бледное лицо Волкова, и меня не оставляет впечатление, что жизнь стремительно вытекает из этого сильного замечательного человека. Только бы довезти!
Словно навстречу нам на крыльцо школы выходит Ольга в своей окровавленной хирургической униформе.
– Оля! Быстрее, помогите, Волкова ранило!
– Володю? Где он? Куда ранило?
Санитары выносят из машины Волкова, и Ольга наклоняется над ним.
– О господи! И он еще жив?
Она хватает его за левую руку, нащупывая пульс, а сама кричит:
– Андрей Иванович! Срочно готовь резервный стол и кровь! Крови побольше!
Она поворачивается к санитарам.
– Несите его, бегом!
Она поворачивается ко мне, на глазах у нее слезы.
– Андрюша! Да что же они с вами делают?
– Оля! Не надо, успокойся, вытри слезы. Иди работай, спасайте его!
– Чем это его так?
– Снарядом. Прямо в кабине разорвался.
– Ой, мамоньки! Как же он долетел?
– Его над самой землей, при посадке подстрелили, сволочи.