Страница 27 из 681
Кончаются они тем, что сразу два “Нибелунга”, загоревшись, идут к земле. Увлекшись нами, они не заметили пикирующих сверху “МиГов”. Честно говоря, я их тоже не заметил. А “тигры”, расправившись с теми, которых мы к ним загнали, решительно положили конец нашему хороводу. “Нибелунгов” как ветром сдуло. Мы не преследуем их. Наше дело – охранять “пешек”. А те уже закончили работу и собираются в девятки курсом на северовосток. У них потерь нет.
Я осматриваюсь и не нахожу в строю Баранова.
– Сашок, где Иван? – спрашиваю я у его ведомого.
– Сбили. В первую же минуту, – отвечает он, тяжело вздыхая.
Вот, значит, кому не повезло. Эх, Ваня, Ваня! Остается только надеяться, что ты дотянул до плацдарма и сумел выброситься там с парашютом. Но надо еще дотянуть…
Ольга сидит на снарядном ящике вся зареванная и жалобно смотрит, как я вылезаю из кабины и освобождаюсь от парашюта.
– В чем дело, почему слезы? – интересуюсь я.
– Вернулся, – говорит она, шмыгнув носом.
– Вернулся. И по этому поводу плакать надо?
– Ох, командор, не говори, – объясняет Крошкин. – Когда вы начали заходить на посадку, она бросилась вас пересчитывать. Троих недосчиталась – и в слезы: “Это он не вернулся! Я знаю!” Я ей показываю: “Да вон он, садится уже!” Не верит. Только как ты на стоянку заруливать стал, тогда и успокоилась. А тезка мой где?
– Сбили его “Нибелунги”. Не знаю, удалось ли до своих дотянуть.
Иван мрачнеет, а я спрыгиваю на землю и подхожу к Ольге. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на груди.
– Вернулся. Живой. Слава богу!
– Нет, подруга, так не годится! Обещай, что будешь плакать только тогда, когда я действительно не вернусь.
Ольга испуганно смотрит на меня, а я говорю:
– Ну а я постараюсь сделать все, чтобы плакать тебе не пришлось.
– Обещаешь?
– Обещаю. Но и ты обещай мне, что больше не будешь встречать меня вся в слезах.
– Обещаю.
– Вот и хорошо! Думаешь, легко воевать, когда знаешь, что в этот момент на земле по тебе ревут?
На разборе полетов Волков дает всем высокую оценку.
– Так и в дальнейшем действовать надо. Баранова, конечно, жаль, но ничего не попишешь. Погиб как солдат.
– Может, он и жив еще, что ты его хоронишь? – говорю я.
Волков качает головой.
– Нет. Жучкову уже сообщили. Никто не смог дотянуть, все упали.
– А ведь я не хотел его брать в этот полет. Он только что из разведки вернулся, – говорю я, вспомнив короткий разговор с Барановым перед взлетом.
– Значит, судьба его такая. Теперь до 17.30 находимся в боевой готовности. Если за это время нас не поднимут, то больше сегодня не полетим.
Иван приносит на стоянку два котелка с борщом и макаронами с мясом.
– Пообедайте, – предлагает он мне с Ольгой.
Ну не техник у меня, а золото! И об этом позаботился. Сергей, пока мы обедаем, деликатно покуривает в сторонке, потом подсаживается.
– Ну как, наелась?
– Ну вас и кормят! Я с самого начала войны так не ела.
– А ты как думала! Мы же аристократия! Курить еще не научилась?
Ольга ошалело смотрит на него и мотает головой. А он смеется.
– Ну а как насчет спирта? Пьешь?
– Да иди ты в баню! У меня вон руки от него уже шелушатся, я запах его без содрогания вспоминать не могу, а ты – пить!
– Ну а водку принимаешь?
– Что ты привязался, Сережка?!
– Я к чему. Если ты у нас до шести задержишься, то как раз с нами поужинаешь, а водки у нас сегодня будет предостаточно.
– Откуда это?
– Ну, по сто законных, сто – Андрею, за “мессера”. Двести – мне, за двух. Это уже – поллитра. Будет чем Ивана помянуть… да еще его сто! А вам водку выдают?
– Дают, но я свою дяде Андрею отдаю.
– Ну и зря! После тяжелого дня очень способствует, это я тебе как врачу говорю.
– Что ты пристал к ней с этой выпивкой, ейбогу! – не выдерживаю я. – Нельзя о другом поговорить?
– Тоже верно. Расскажика, Олененок, как ты вырвалась от немцев из Кобрина?
Ольга снова начинает рассказ о своем страшном пути, теперь уже подробнее и спокойнее. А я слушаю вполуха, и перед моим взором встают пыльное шоссе, забитое горящими машинами, горящие поля, леса и поселки. Над головой постоянный гул моторов, вой бомб, треск очередей. Сзади, всего в нескольких километрах, ревут танки, грохочет канонада и трещит совсем близкая перестрелка. А на этой дороге – насмерть перепуганная девчонка с ужасом смотрит в небо и думает, что этому никогда уже не будет конца.
Как сказал Иван Тимофеевич? Почему молоденькая неопытная девчонка могла оказаться удачливее других, если из Кобрина сумели вырваться и добраться до Бобруйска буквально единицы? У нее не было никаких шансов. Это просто чудо, что она сейчас сидит здесь, с нами, и рассказывает о том, что уже позади.
Время идет, а нас все не поднимают. Похоже, что день должен завершиться спокойно. От этого мы уже успели отвыкнуть. Так и есть. В семнадцать тридцать мимо стоянки проходит Волков.
– Все, мужики, можете приводить себя в порядок и собираться на ужин. Дежурит сегодня четвертая.
Сергей срывается с места, догоняет Волкова и на ходу о чемто с ним договаривается. Тот кивает, и Сергей кудато убегает.
– Посиди здесь, – говорю я Ольге, – я пойду переоденусь.
– Значит, больше вы сегодня не полетите? – спрашивает она.
Киваю и ухожу к своей палатке. Там я сбрасываю провонявший бензином комбинезон и надеваю полевую форму. Вопреки уставу, мы сохранили свои синие довоенные пилотки. Начальство на это смотрит сквозь пальцы.
Возвращаюсь на стоянку с намерением позвать Ольгу в столовую поужинать, но застаю там странную картину. Ребята составили вместе несколько ящиков и сооружают чтото вроде импровизированного стола.
Только собираюсь спросить, что они затевают, как прибегает Сергей. Он ставит на ящики котелки с водкой.
– Здесь – сегодняшняя норма всей эскадрильи, – сообщает он. – А ты уже переоделся? Ну, тогда я тоже сбегаю.
Через несколько минут вся эскадрилья собирается за “столом”. Ольгу усаживают на почетное место. На столе – хлеб, каша с тушенкой, сало, огурцы.
Едва Сергей начинает разливать водку по кружкам, как мы слышим голос:
– Идите вдоль стоянок, товарищ военврач, ваша девушка должна быть у двадцать седьмого. Она с утра там.
Сергей замирает с котелком водки, поднесенным к кружке. Мы с Ольгой переглядываемся, и она встает. Изза деревьев показывается долговязая фигура Гучкина.
– Двадцать седьмой, – говорит он. – Это здесь. Так и есть! Меня не обманули. Но я, кажется, не вовремя?
– Вы за мной, товарищ военврач второго ранга? – официальным тоном спрашивает Ольга. – Раненых привезли?
– Вообщето я за вами, товарищ военврач третьего ранга, – так же официально отвечает Гучкин, – но, поскольку раненых не привезли, я не буду вас торопить. Я просто не ожидал, что гостеприимные хозяева дают ужин в вашу честь.
Волков подмигивает Крошкину, и тот быстро выставляет на “стол” еще одну кружку.
– Присаживайтесь к нам, военврач, – приглашает Волков. – Сегодня у нас редкий день, когда эскадрилья имеет свободный вечер и может собраться вместе: отпраздновать победы, помянуть погибших, принять гостей. Гостям мы всегда рады, тем более, как Андрей рассказывал, свободный вечер у вас – тоже редкость.
– Вы правы, капитан. Поэтому с двойным удовольствием принимаю приглашение.
Гучкин присаживается к нам, и Сергей, облегченно вздохнув, продолжает разливать водку. Волков берет свою кружку и встает.
– Сегодня не вернулся с задания старший лейтенант Иван Баранов. Месяц – срок малый в мирное время, но неизмеримо большой на войне. Он был хорошим другом и отличным пилотом. На его счету было восемь сбитых фашистов. Погиб он сегодня воистину смертью храбрых: не дрогнул, приняв на себя огонь, не свернул, не поломал строя. Погиб, но помог нам выполнить задание, ни разу немцы не смогли выстрелить по “пешкам”. Я намеренно не произношу слова “смерть”. Смерти нет, ребята! Пока хотя бы один из нас дышит, летает, Иван Баранов будет жить и будет драться вместе с нами. Вечная ему память!