Страница 51 из 88
Но и в таком обществе останется различие между имущими и бедными. Это различие будет уже не столь явно, трагично и горько, как сегодня. Но оно всегда будет будить в человеке стремление к мировому соперничеству и выдвижению требований обществу: охранять равенство, не позволять этому различию сформироваться в вечную несправедливость. Человеческая мысль предложила два пути разрешения этой проблемы. Один — социализм, система, согласно которой различие между бедным и богатым должно со временем полностью исчезнуть, поскольку она лишает индивидуум возможности наживать капитал и проявлять личную инициативу — самый эффективный стимул созидания. Иной ответ дает Танах: принцип «иовель» — великий, превосходящий по своему гуманизму все известные в истории человеческой мысли социальные концепции.
«Главы о социальной философии Танаха», 1932; в сб. «Нация и общество».
Как уже указывалось, Жаботинский не принимал принцип «кто не работает, тот не ест». У него была иная концепция «святости труда», отличная от бытовавшей в те дни среди широких кругов сионистского движения. Свою точку зрения Жаботинский выразил в статье, написанной им незадолго до смерти:
Система ликвидации нищеты по принципу «пеа» в корне отличается от социализма. В ней нет ничего общего с известным тезисом Ленина «кто не работает, тот не ест». В условиях современной реальности невозможно исключить ситуацию, при которой «работа» не является достоянием каждого, и бессмысленно учреждать закон, ставящий право на хлеб в зависимость от умения человека находить работу или же приспосабливаться к условиям, от которых зависит его трудоустройство в любом месте и в любое время. Право человека на хлеб определяется одним-единственным условием — его потребностью в пропитании. Именно это подразумевает Танах, говоря о сироте, вдове, неофите — примерах человеческих существ, которые существуют всегда и имеют право на помощь без предварительных расспросов, работали они или нет. Отношение Танаха к «труду» может разочаровать тех, кто склонен возводить в культ принцип наемного труда. Человек обречен добывать пищу в поте лица. Это — проклятие, и технический прогресс стремится освободить человека от него. Любое техническое достижение было не чем иным, как попыткой создать машины, которые хотя бы частично освободили человека от физического труда. Истинная цель прогресса — сконструировать «робот», на иврите «голем» — болван, настолько усовершенствованный, что смог бы выполнять всю физическую работу, необходимую для производства материальных ценностей, и тем самым позволил бы человеку свободно пользоваться ими, не трудясь в поте лица. Истинный робот — это механизация производства, и мы видим, как развитие техники стремительно вытесняет физический труд в производственном процессе. Недалек тот час, когда изнурительный труд будет предан забвению даже в каторжных угольных шахтах. Потребность в физической нагрузке — один из наиболее благородных и сильных импульсов человеческой природы; однако со временем он будет все больше удовлетворяться спортивной деятельностью. Труд как средство для повседневной добычи куска хлеба — в сущности, рабство, и просвещенное государство должно стремиться уничтожить его.
«Израиль и мир будущего», «ха-Машкиф», 9.5.1941.
Приличия и этикет
«Преимущество человека перед скотом — вежливость».
Жаботинский и в этом был верным последователем Герцля: Герцль обратил внимание на то, что евреям катастрофически недостает культуры общения и поведения. И Герцль и Жаботинский считали, что это далеко не «мелочь» и не «частность». Во внешней культуре они видели необходимое условие возрождения нации. Жаботинский, по свидетельствам современников, был образцом соблюдения внешних приличий во всем: в одежде, в общении, в поведении, в быту. Он обращал особое внимание на культуру поведения, воспитание ее стало неотъемлемой частью образования бейтаровцев. Это было резким диссонансом повальной моде на расхлябанность, неаккуратность, царившие тогда почти повсеместно, и особенно среди молодых евреев:
Из всего неприглядного наследия гетто самое отвратительное — неуважение к внешней форме, к приличиям. Непричесанными, неаккуратными, просто грязными не стесняемся являться мы всему миру. Это у нас стало чуть ли не «доблестью».
И это проявляется во всем. Есть среди нашего народа элементы, настолько погруженные в свое «еврейство», что даже уважение к родному языку стало у них поводом для насмешек: «Что, мол, такое язык? Так, форма, оболочка»... Не многим лучше их те, кто «милостиво» соглашаются с необходимостью возрождения иврита, но не снисходят до изучения его правил, полагая, что «корова», написанная через «ять», все равно «корова». Зачем им правила грамматики? «Это же так, внешняя форма»... Они не замечают, что тем самым пытаются «отменить» единственно доступный человеку способ мыслить — логику. «Долой приличия, нам они не нужны!»... Мы должны бороться с этим. Отсутствие приличий — отличительный признак примитивных организмов. Цивилизация без приличий и этикета — нонсенс...
А ведь мы, если б не гетто, должны были бы унаследовать от наших предков истинно царскую вежливость, поскольку внешняя и внутренняя культура у нас в крови.
Теперь же мы стали притчей во языцех, примером бескультурья и неумения себя вести, и за это мы дорого расплачиваемся. Вам должно быть известно, что я менее, чем кто-либо другой, склонен искать причины антисемитизма в нас самих: антисемитизм для меня — производная галута как такового. Но проявления антисемитизма могли бы быть иными, если бы евреи не утратили своего великого наследия, если бы мы — наследники царственности Давида и мудрости Соломона — не вели себя как босяки.
«Хазит ха-ам», 5.7.1932.
Настаивая на том, что требование опрятности и соблюдения правил поведения вовсе не прихоть, Жаботинский ссылался на пример армии:
Еще одно бесценное достоинство есть в воинской дисциплине, на которую мы все ворчим по привычке, хотя отлично сознаем, насколько недостает ее нам, евреям, недостает во всем. Достоинство это — этикет, церемония, четкая и ясная регламентация поведения человека. Умение вести беседу, проявление взаимного уважения, даже походка. Мы, евреи, страдаем неумением себя вести. В старом гетто были свои, весьма специфические, но все-таки правила поведения. А теперь и этого нет. А новых правил мы не выработали.
Средний еврей безвкусно и неаккуратно одет, а его походка, а как он ест, как разговаривает! Особенно ярко это неумение вести себя проявляется тогда, когда мы сталкиваемся с какой-либо иерархией, когда приходится беседовать с какой-либо важной «персоной». Еврей хотел бы выказать почтение, но не знает, как это сделать без того, чтобы унизить себя самого, а в результате он выглядит либо хамом, либо ведет себя как ничтожество, откровенно заискивает. Но это же неумение отражается и на более важных вещах, на самой духовной жизни нашего народа. Посмотрите, как ведет себя, как говорит магид[*] в синагоге: мудростью своей он превзошел всех нееврейских философов, но изложить свою идею, довести ее до логического завершения он неспособен. Он перескакивает с пятого на десятое, путается, но самое отвратительное, что именно это и нравится слушателям. Они утратили чувство логики, культуру беседы, они привыкли воспринимать лишь бессвязное обрывки фраз, забыли, что порядок и стройность абсолютно необходимы везде — в точности, как в армии.
«Путь милитаризма», «Хайнт», 25.11.1929; в сб. «На пути к государству».
Молодые люди в Эрец Исраэль, особенно школьники, производят удручающее впечатление — они абсолютно не умеют вести себя, у них утрачено чувство «этикета». Мы должны заняться его воспитанием. Ибо этикет — это именно то, что отличает культуру от дикости. Учите этому молодых бейтаровцев, воспитывайте это в них. Учите их быть образцом приличия во всем — в самых банальных проявлениях быта. Учите их красиво и опрятно одеваться, аккуратно есть, красиво и правильно говорить — учите их себя вести.