Страница 14 из 88
Жаботинский подчеркивал не только моральную ценность «азбуки», но и ее огромное политическое значение. Между его взглядами и взглядами даже тех евреев из числа руководителей Ишува[*], которые были известны как «оборонцы», лежала пропасть в те дни, когда он писал следующее:
...Ничто не поможет. Мы живем в мире, населенном людьми, народами, и невозможно полностью абстрагироваться от окружающего мира. Точно так же, как и перед другими народами, перед нами стоит вопрос вопросов: способен ли ты противостоять нападению? Если нет — не о чем говорить! Никто тебе не поможет. Ты вынужден сдаться, капитулировать на всех фронтах. Как и у других народов, наше будущее зависит от оружия, мы обязаны быть готовыми к обороне.
«И нет мира», «ха-Ярден», 10.4.1936.
В дополнение к сказанному можно привести, пожалуй, лишь отрывок из романа «Самсон», производивший огромное впечатление на молодых современников Жаботинского:
— Две вещи передай им от меня, два слова. Первое слово: железо. Пусть копят железо. Пусть отдают за железо все, что есть у них: серебро и пшеницу, масло и вино и стада, жен и дочерей. Все за железо. Ничего дороже нет на свете, чем железо.
Из книги «Самсон».
Полной верой
«...Во все мечты, во все надежды, обещания я верю...»
Трудно понять иной раз, откуда Жаботинский черпал свою безграничную веру в сионизм, заставившую его пренебречь блистательной карьерой, которая ждала его на поприще русской журналистики и литературы, и обречь себя на скитальческую жизнь, полную лишений и горестей. Его современники — сионисты и несионисты, отдавая должное его выдающимся талантам, «досыта накормили» его злобой и клеветой. Если вы прочтете его письма, вы увидите, в какой бедности он жил. Правда, бывали периоды, когда, утомленный дрязгами и политической грязью, он как бы уходил в себя, временно отдалялся от дел. Но никогда, ни на минуту не терял он веры в сионизм, он свято верил в торжество идеи еврейского государства, не сомневался, что оно будет создано, если не при его жизни, то уж точно при жизни его более молодых современников. Еще в 1905 году, когда он только делал первые шаги в сионизме, он так излагал свое кредо:
Наша вера в Палестину не есть слепое полумистическое чувство, а вывод из бесстрастного изучения всей сущности нашей истории и нашего движения. И после этого я охотно сознаюсь, что я, действительно, все-таки верю. Чем больше вдумываюсь, тем тверже верю. Это для меня, скорее, даже не вера, а нечто иное. Разве вы верите, что после февраля будет март? Вы это знаете, потому что иначе быть не может. Так неопровержимо для меня то, что в силу сочетания непреодолимых стихийных процессов Израиль стянется для возрождения к родной Палестине и мои дети или внуки там будут подавать голос в избирательном собрании. И если вы тоже хотите верить, то засучим рукава, и будем стыдиться вечера, в который нам пришлось бы сказать: я не работал сегодня...
«Сионизм и Эрец Исраэль», 1905.
День провозглашения независимости Израиля наступил через 43 года. И сын Жаботинского Эри не только избирал его первый парламент, но и удостоился быть в числе избранных. «Полную веру», веру без тени сомнения сохранил Жаботинский на протяжении всего своего жизненного пути:
И это вечный спор, не прекращающийся на протяжении всей нашей истории: спор между наивным дурачком, мечтателем, верящим в человека, в мораль, в страсть, в идеалы, в жертвенность и всякие подобные чудеса,— и умудренным опытом скептиком, вся философия которого выражается, по сути, в одной фразе: «Ничего не выйдет!».
Всю свою жизнь слышу я вокруг себя этот спор и должен сознаться, что всегда был на стороне наивного дурачка. Лет сорок назад присоединился я к этой компании дурачков, наивно уверовавших в такое пустое дело, как сионизм. До сих пор краснею от стыда, вспоминая, как же издевались над нами умудренные. Как дважды два доказывали нам, что объективные процессы неизбежно ведут евреев к ассимиляции. Что Турция и даже христианские государства никогда не признают нашего права на Эрец Исраэль. Что поток эмиграции всегда будет стремиться в Америку и никогда не повернет в сторону Израиля. Что оживить мертвый язык невозможно...
«Копилка», «ха-Ярден», 26.8.1935.
Как мы знаем, правда оказалась на стороне «дурачков»: мир признал право евреев на Эрец Исраэль, поток эмиграции «повернул» туда и ожил «мертвый» язык. Но были и тяжкие разочарования. Британский союзник не выполнил своих обещаний и не только не помогал в создании еврейского государства, но и мешал этому, как только мог. В лагере сионизма воцарилась атмосфера «сдержанности», исчезла вера в то, что цель достижима в ближайшем будущем, но Жаботинский верил, несмотря ни на что:
Кредо в смысле изложения программы — в этом нет нужды для нас, хорошо знающих друг друга. Да и программу мы все отлично знаем. Но есть и другое значение у этого слова — его основное, детское, задиристое, смелое значение — значение глагола, а не существительного. Вы, быть может, и забыли его, но я не забыл.
Посоха Аарона и даже обыкновенной волшебной палочки нет у меня. Ни в качестве общественного деятеля, ни в качестве журналиста я не совершу чудес и не переделаю мир. Но кое-что новенькое для вас у меня есть — я верю. Во все, во что верили и вы в ваши юные годы и лишь потом, с наступлением зрелости и мудрости, усомнились. Во все то, что стучало в сердцах и гремело под сводами зала в Базеле[*] 21 год тому назад, когда нам, нашему поколению — поколению бунтарей в юности, к зрелости ставшему поколением филистеров, предстал титан, имя которого вы по сей день славите, но учение которого давно позабыли. Верю в кричащую и разорванную душу нашего народа, который избивали как скот в России и в Галиции, и в то, что отозвалось в его душе, когда ему провозгласили пророчество 2 ноября[*], этот великий акт Англии, который теперь стал для нас символом двуличия и политической непорядочности; во все мечты, во все надежды, обещания я верю, как дурачок, не прочитавший ни одной книги и не видавший жизни.
Эрец Исраэль будет нашим государством, еврейским, государством, как у каждого народа. Наш народ построит его. Наш народ пошлет туда своих сынов, пожертвует свои деньги и построит его. Ибо наш народ — стойкий и верный, и он прекрасный строитель, который если ошибется, то исправит ошибку и будет строить дальше. И построит. И он силен, наш народ, он из самых крепких народов в мире, и нет ему преград.
И британский народ поможет нам строить наше государство. Из уважения к клятве, которую он принес в лихие свои дни, он поможет нам; и ради своего будущего, ради самого себя он поможет нам. Он пришлет сюда наместников, которые захотят понять и поймут и расчистят дорогу перед еврейскими строителями, пока не отстроится государство и не возьмет власть в свои руки.
И это поколение, потерявшееся и растерявшееся, этот Ишув, затосковавший и не уважающий сам себя, и он еще познает гордость. Вновь встанет он в полный рост, и будет надеяться, и вновь уверует. И споры наши угаснут... мы научимся работать все вместе.
«Верую» (оригинал написан на иврите), «Доар ха-йом», 2.12.1928.
Да, не все из «Верую» Жаботинского осуществилось. Британия так и не сдержала своих обещаний. Жаботинский вскоре понял, что на Англию рассчитывать не приходится, стал искать других союзников и, в конце концов, призвал молодежь Эрец Исраэль к восстанию против англичан. И продолжал верить. Накануне Катастрофы, за год с небольшим до собственной смерти, он выражал непоколебимую веру в свои идеалы, в то, что он сам еще увидит их торжество: