Страница 20 из 82
— Она несчастна — я это знаю, — вздохнул Тедди, — и, конечно, мы бедны. Сегодня вечером мама сказала, что она может послать меня в Шрузбури только на три года — на большее средств у нее не хватит. Но это позволит мне начать... а уж потом я как-нибудь сам сумею добыть деньги на учебу. Я знаю, что сумею. Она не пожалеет, что послала меня учиться.
— Когда-нибудь ты станешь великим художником, — сказала Эмили мечтательно.
Они дошли до того места, где кончалась Завтрашняя Дорога. Перед ними раскинулось тянувшееся до самого озера пастбище, белое от усеявших его маргариток. Фермеры терпеть не могут маргаритки, в которых видят лишь надоедные сорняки, но поле, белеющее ими в летние сумерки, — видение Страны Утерянных Радостей. За пастбищем сияло, словно громадная золотистая лилия, озеро Блэр-Уотер. К востоку от него, на холме, прятался среди теней маленький темный Разочарованный Дом, вспоминая, быть может, о вероломной невесте, что так и не пришла к нему. В Пижмовом Холме тоже не было света. Неужели там в темноте плакала одинокая миссис Кент, страдающая от мучительной тайной жажды душевной близости с кем-нибудь?
Эмили смотрела на закатное небо — ее глаза светились восторгом, лицо было бледным и полным надежды. Грусть и уныние куда-то исчезли; почему-то она никогда не могла печалиться в обществе Тедди. Во всем мире не было такой чудесной музыки, как звуки его голоса. Рядом с ним все хорошее вдруг начинало казаться возможным. Она не может поехать в Шрузбури... но может работать и учиться в Молодом Месяце... о, как увлеченно она будет работать и учиться! Еще один год занятий под руководством мистера Карпентера принесет ей большую пользу — ничуть не меньшую, чем, возможно, принес бы год, проведенный в средней школе в Шрузбури. У нее, как у Тедди, есть своя цель, своя «альпийская тропа», по которой она должна подняться. Она будет идти к вершине, какие бы препятствия ни встретились на ее пути... и не важно найдется или нет хоть кто-нибудь, кто поможет ей.
— Когда я стану художником, я нарисую тебя именно такой, какая ты сейчас, — сказал Тедди, — и назову мою картину «Жанна д’Арк»... одухотворенное лицо... и вслушивается в божественные голоса[29].
Несмотря на «голоса», в тот вечер Эмили пошла спать, чувствуя себя довольно удрученной... а утром проснулась с необъяснимой уверенностью, что в этот день ее ждут какие-то хорошие новости... уверенностью, которая не уменьшалась, хотя субботние часы в Молодом Месяце проходили заведенным порядком — часы, посвященные пополнению запасов в буфетной и наведению безупречной чистоты в доме накануне воскресенья. День был сырым и прохладным; восточный ветер выгонял лягушек из их укрытий на берегу; Молодой Месяц и его старый сад были окутаны легкой дымкой.
В сумерки начал накрапывать редкий серый дождик, и по-прежнему никаких хороших новостей не было. Эмили только что кончила начищать медные подсвечники и сочинять стихотворение под названием «Песня дождя» — чем занималась одновременно, — когда тетя Лора сказала ей, что тетя Элизабет хочет видеть ее в парадной гостиной.
Воспоминания Эмили о беседах в гостиной с тетей Элизабет не были особенно приятными. Она не могла припомнить ничего, что она сделала или чего не сделала в последнее время и чем можно было бы оправдать такой вызов в парадную гостиную... однако вошла в гостиную с трепетом в душе: то, что собиралась сказать ей тетя Элизабет, — что бы та ни собиралась сказать — имело какое-то особое значение... иначе незачем было бы встречаться для этого в парадной гостиной. Одним из маленьких обычаев, заведенных тетей Элизабет, было говорить на серьезные темы именно там. Ром, большой кот Эмили, проскользнул вместе с ней в гостиную, словно бесшумная серая тень. Она очень надеялась, что тетя Элизабет не прогонит его за дверь. То, что он был рядом, немного подбадривало: присутствие кота — хорошая поддержка, когда он на вашей стороне!
Тетя Элизабет вязала; вид у нее был очень серьезный, но она не казалась ни обиженной, ни сердитой. Она проигнорировала Рома, но обратила внимание на то, что Эмили выглядит очень высокой в старинной, великолепно обставленной, тускло освещенной комнате. Как быстро дети вырастают! Давно ли хорошенькая маленькая Джульетт... Элизабет Марри решительно прогнала эти мысли.
— Садись, Эмили, — сказала она. — Я хочу поговорить с тобой.
Эмили села. То же сделал Ром, аккуратно обернув хвост вокруг лапок. Эмили вдруг почувствовала, что руки у нее холодные и влажные, а во рту пересохло. Ей захотелось, чтобы у нее в руках тоже оказалось вязанье. Было так неприятно сидеть вот так, ничем не занимаясь, и гадать, что же сейчас произойдет. Того, что произошло, она никак не ожидала. Тетя Элизабет, связав неторопливо еще один ряд чулка, спросила без обиняков:
— Эмили, хочешь на следующей неделе поехать в Шрузбури и начать занятия в средней школе?
Поехать в Шрузбури? Не ослышалась ли она?
— О, тетя Элизабет!
— Я обсудила этот вопрос с твоими дядями и тетями, — сказала тетя Элизабет. — Они согласились со мной, что тебе следует продолжить образование. Это, разумеется, означает существенные расходы... нет, не перебивай. Не люблю, когда перебивают... но Рут возьмет тебя на полный пансион за полцены — это будет ее вкладом в твое образование... Эмили, я не желаю, чтобы меня перебивали! Вторую половину заплатит твой дядя Оливер; дядя Уоллис обеспечит тебя учебниками, а я позабочусь о твоей одежде. Разумеется, ты будешь помогать тете Рут по дому — в благодарность за ее доброту. Так что ты можешь поехать в Шрузбури на три года... при определенном условии.
Что за условие? Эмили, которой хотелось запеть, засмеяться и пройтись в танце по старой парадной гостиной, как еще никогда не решился запеть и затанцевать здесь никто из Марри — даже ее мать, — приложила все усилия, чтобы усидеть на оттоманке, и задала себе этот вопрос. Замерев в тревоге ожидания, она чувствовала, что приближается весьма драматический момент.
— Три года в средней школе в Шрузбури, — продолжила тетя Элизабет, — принесут тебе не меньше пользы, чем принесли бы три года в Королевской учительской семинарии в Шарлоттауне... если, разумеется, не считать того, что ты не получишь учительскую лицензию, но в твоем случае это не имеет значения, так как у тебя нет и не будет необходимости зарабатывать на жизнь. Но, как я уже сказала, есть одно условие.
Почему тетя Элизабет не называет это условие? Эмили чувствовала, что больше не может выносить такой неопределенности. Неужели тете Элизабет немного страшно сказать обо всем прямо? Это так непохоже на нее — говорить для того, чтобы выиграть время. Неужели это такое ужасное условие?
— Ты должна пообещать, — сурово заявила тетя Элизабет, — что на следующие три года полностью забросишь свою глупую писанину... полностью, если не считать тех сочинений, которых потребуют от тебя в школе.
Эмили сидела совершенно неподвижная... и похолодевшая. Или никакого Шрузбури... или никаких стихов, никаких рассказов и очерков, никаких восхитительных «книжек от Джимми» с заметками на самые разные темы. Чтобы сделать выбор, ей потребовалось не больше мгновения.
— Я не могу дать такого обещания, тетя Элизабет, — сказала она решительно.
От изумления тетя Элизабет выронила вязание. Такого она не ожидала. Ей казалось, что желание Эмили поехать на учебу в Шрузбури достаточно велико, чтобы принять любое условие... тем более такое — по мнению тети Элизабет — пустячное: всего-то перестать упрямиться.
— Ты хочешь сказать, что не желаешь отказаться от своей глупой писанины ради образования, хотя всегда делала вид, будто очень хочешь его получить? — спросила она.
— Не то что не желаю... просто не могу, — с отчаянием в голосе сказала Эмили. Она знала, что тетя Элизабет не поймет... тетя Элизабет никогда не понимала ее. — Я не могу не писать, тетя Элизабет. Это у меня в крови. Бесполезно просить меня не писать. Я хочу получить образование... я не притворяюсь... но я не могу отказаться от творчества даже ради того, чтобы получить образование. Я все равно не смогла бы сдержать такое обещание... так какой же смысл давать его?