Страница 19 из 82
— Да, но и этими слезами ты тоже наслаждалась... разве не так?
Илзи задумалась.
— Думаю, что да.... Эмили, ты потрясающе проницательна! Но я не хочу больше об этом говорить. Давай искупаемся. Нет купальных костюмов? Что за беда? Тут на несколько миль вокруг ни души. Я не могу противиться этим волнам — они зовут меня.
У меня было то же самое чувство. Купание при луне представлялось восхитительным и романтичным — и таким оно всегда бывает, пока о нем неизвестно стремящимся всё опошлить Поттерам. Стоит им узнать о таком купании, они осквернят саму мысль о нем. Мы разделись в небольшой лощинке между дюнами — в лунном свете она казалась чашей серебра, — но на нас оставались нижние юбки. И мы совершенно очаровательно провели время, плескаясь и плавая в этой серебристо-голубой воде среди маленьких кремовых волн, словно русалки или нереиды. Это была жизнь, напоминающая поэму или сказку. А когда мы вышли из воды, я протянула руки Илзи и сказала:
— Все на золотой песок!
Наш поклон и поцелуй,
Волны бури околдуй!
Танец наш в лучах зари,
Волны дерзкие смири![28]
Мы взялись за руки и затанцевали на освещенном луной песке, а потом вернулись к серебряной чаше в дюнах, оделись и пошли домой — совершенно счастливые. Только, конечно, нам пришлось нести наши мокрые нижние юбки свернутыми под мышкой, так что мы обе казались довольно тощими, но никто нас не видел. И вот из-за этого в таком ужасе весь Блэр-Уотер.
Но все-таки я очень надеюсь, что до ушей тети Элизабет история с купанием не дойдет.
Очень жаль, что из-за нас с Дином миссис Прайс на целую ночь лишилась сна. Мы не совершали никаких колдовских обрядов — мы просто взбирались на Отрадную гору и рассматривали картины в облаках. Возможно, это ребячество — но было очень интересно. Дин обладает одной чертой, которая мне особенно нравится: его не пугает то, что какое-то вполне невинное и приятное занятие считается ребячеством, и он всегда готов уделить ему время. Одно облако, на которое он указал мне, выглядело точь-в-точь как ангел, летящий по бледному сверкающему небу и несущий в объятиях младенца. На голове у него была прозрачная голубая вуаль с мерцающей сквозь нее чуть заметной первой вечерней звездой. Концы его крыльев были позолочены, а белые одежды покрыты красными крапинками.
— Вот летит Ангел Вечерней Звезды и несет в объятиях Завтрашний День, — сказал Дин.
Это облако было таким красивым, что принесло мне одно из моих чудесных мгновений. Но десять секунд спустя оно превратилось во что-то, похожее на верблюда с невероятно большим горбом!
Мы чудесно провели полчаса — пусть даже миссис Прайс, которая ничего не видела в небе, и решила, что мы окончательно сошли с ума.
Что ж, так всегда бывает, и бесполезно пытаться жить представлениями других людей. Единственное, что возможно — это жить своими собственными. Что бы кто ни говорил, я верю в себя. Я не так плоха и глупа, как они обо мне думают, и я не чахоточная, и я умею писать стихи и рассказы. Ну, теперь, когда я написала все это, у меня уже нет прежнего неприятного чувства. По-прежнему злит меня лишь одно — мисс Поттер пожалела меня... чтобы меня жалела какая-то Поттер!
Я только что выглянула из окна и увидела клумбу с настурциями кузена Джимми... и ко мне вдруг пришла вспышка... и теперь мисс Поттер, и ее жалость, и ее злой язык, похоже, не имеют никакого значения. Настурции, кто раскрасил вас, о чудесные, пылающие цветы? Вы, должно быть, выкроены из летних закатов.
Этим летом я часто помогаю кузену Джимми в его саду. Думаю, что я люблю этот сад не меньше, чем сам кузен Джимми. Каждый день мы делаем чудесные открытия, обнаруживая новые бутоны и цветы.
Значит, тетя Элизабет не пошлет меня в Шрузбури! Ох, я так разочарована, словно и вправду надеялась, что она примет другое решение. Кажется, все двери в жизни закрыты передо мной.
И все же... есть в моей жизни много такого, чему я могу радоваться. Тетя Элизабет, как я думаю, позволит мне еще год ходить в здешнюю школу, и мистер Карпентер сумеет многому научить меня, и я не такая уж некрасивая, и лунный свет по-прежнему прекрасен, и со временем я непременно добьюсь чего-нибудь при помощи моего пера... и у меня такой прелестный серый, с круглой мордочкой кот, который только что вспрыгнул на мой стол и ткнул носом в мое перо, словно говоря: ты уже очень много написала — для одного раза достаточно.
Настоящий кот непременно должен быть серым!»
Глава 5
Синица в руках
Однажды вечером в конце августа Эмили услышала сигнальный свист Тедди со стороны Завтрашней Дороги и незаметно выскользнула из дома, чтобы присоединиться к нему. У него были новости: об этом можно было догадаться по его сияющим глазам.
— Эмили!— воскликнул он возбужденно. — Я все-таки еду в Шрузбури! Сегодня вечером мама сказала, что решила меня отпустить!
Эмили была рада... но к этой радости примешивалась и какая-то странная грусть, за которую она сразу же упрекнула себя. Как одиноко будет в Молодом Месяце, когда ее три давних друга уедут! До этого момента она даже не сознавала, насколько рассчитывала на общество Тедди. Он неизменно присутствовал в ее мыслях о предстоящей зиме. Для нее общество Тедди всегда было чем-то само собой разумеющимся. А теперь в Блэр-Уотер не будет никого — даже Дина. Дин собирался, как всегда, уехать на зиму — в Египет или Японию; выбор он откладывал до последнего момента. Что будет она делать в одиночестве? Смогут ли «книжки от Джимми», сколько бы их ни было, заменить ей близких друзей из плоти и крови?
— Если бы только ты тоже ехала с нами в Шрузбури!— вздохнул Тедди, шагая рядом с ней по Завтрашней Дороге, которая уже стала почти Сегодняшней — так быстро выросли вдоль нее стройные, кудрявые молодые клены.
— Что пользы желать невозможного... не будем говорить об этом... мне становится грустно от таких разговоров, — сказала Эмили отрывисто.
— Ну, во всяком случае, мы сможем встречаться по субботам и воскресеньям. И это тебя я должен благодарить за то, что еду. То, о чем ты сказала маме в ту ночь на кладбище, повлияло на ее решение. По отдельным ее словам я мог догадаться, что она с тех пор постоянно думала об этом. Один раз на прошлой неделе я слышал, как она пробормотала: «Это ужасно быть матерью... быть матерью и так страдать. А она назвала меня эгоисткой!» А в другой раз она сказала: «Неужели это эгоизм — пытаться сохранить то единственное, что у тебя осталось в этом мире?» Но сегодня вечером она была просто прелесть и сказала мне, что я могу поехать. Я знаю, люди говорят, будто мама немного не в своем уме... и порой она действительно кажется немного странной. Но это только тогда, когда рядом есть кто-то чужой. Ты и представить не можешь, Эмили, до чего она милая и славная, когда мы с ней наедине. Мне ужасно жаль покинуть ее. Но я должен получить образование!
— Если то, что я сказала, заставило ее передумать, я очень рада, но знаю, что она никогда не простит мне этого. Он ненавидит меня с той минуты... ты сам знаешь, что это так. Ты знаешь, как она смотрит на меня, всякий раз когда я захожу в Пижмовый Холм... о, она, разумеется, очень вежлива со мной. Но ее глаза, Тедди...
— Я знаю, — сказал Тедди смущенно. — Но не будь сурова к ней, Эмили. Я уверен, она не всегда была странной... хотя, сколько я себя помню, она именно такая. А о ее прошлом я ничего не знаю. Она никогда мне ничего не рассказывает... И я абсолютно ничего не знаю о моем отце. Она не хочет о нем говорить. Я даже не знаю, откуда у нее на лице этот шрам.
— Я думаю, в том, что касается рассудка, у твоей матери все в порядке, — задумчиво сказала Эмили. — Но, мне кажется, ее что-то тревожит... постоянно тревожит... что-то, о чем она не может забыть и с чем не может примириться. Тедди, я уверена, твою мать что-то преследует. Конечно, я имею в виду не призрак или еще что-нибудь в этом роде. Ее преследует какая-то ужасная мысль.