Страница 87 из 106
— Я здесь… Я здесь!
Одна из тропинок, наконец, вывела его к площадке, где возвышалась башня. Бешено карабкаясь, Стелио взбежал по ступеням лестницы. Наверху голова у него закружилась, он прислонился к балюстраде и закрыл глаза. Когда он открыл их, то увидел на горизонте огненную полосу, ровный диск луны без лучей, равнину, белую, как мертвое болото, и под собой — лабиринт с его почти черными деревьями, узкий, несмотря на бесконечные извилины, имеющий вид разрушенного здания, заросшего травой, похожий на развалину и на кустарник — дикий и печальный.
— Остановись, остановись! Не беги так. Меня услышали. Я вижу человека, идущего сюда. Подожди! Остановись!
Внизу, под его взором, металась женщина с одной изменчивой и темной тропинки на другую, точно безумная, точно обреченная на напрасные муки, на бесцельное, но вечное движение, как легендарные мученики.
— Остановись!
Казалось, она его не слышала или не могла побороть своего рокового волнения, казалось, и он сам не только не в силах ее спасти, но должен оставаться свидетелем страшной кары.
— Вот он!
Один из сторожей подошел на зов Стелио, встретил его у подножия башни, и они отправились вместе разыскивать заблудившуюся женщину. Сторожу был известен секрет лабиринта. Стелио предупредил его болтовню и шутки, смутив его своей щедростью.
„Не потеряла ли она сознания? Не упала ли она?“
Мрак и безмолвие казались ему зловещими, пугали его. Фоскарина не отвечала на зов, и шагов ее не было слышно. Ночная тьма уже окутала лабиринт, и в воздухе чувствовалась сырость.
„Неужели я найду ее лежащей в обмороке“.
Стелио вздрогнул, увидев вдруг на повороте таинственную фигуру с бледным лицом, в котором, казалось, сосредоточился весь свет сумерек, с лицом, сияющим как жемчужина, с широко раскрытым напряженным взором, с губами сжатыми и неподвижными.
Они вернулись в Доло по той же дороге, вдоль Бренты. Фоскарина молчала: ни разу она не раскрыла рта, не ответила ни на один вопрос, как будто не могла разжать зубов. Она сидела, откинувшись вглубь экипажа, до самых губ закутанная в накидку, и только временами конвульсивно вздрагивала, и лицо ее покрывалось смертельной бледностью, точно в приступе болотной лихорадки. Стелио брал ее пальцы, держал их в своих руках, желая согреть, но напрасно — они оставались холодными и безжизненными. А статуи мелькали, мелькали…
Река катила свои волны, мрачная среди берегов, под небом цвета серебристой фиалки, с всходившей на нем полной луной. Темная барка плыла по течению. Ее тянули за бечеву две серых лошади, легко ступающих по прибрежной траве. Мужчина шел за ними, напевая со спокойным видом. На борту лодки дымилась труба, подобно трубе очага на крыше хижины, из трюма падал желтый свет фонаря. И в вечернем воздухе носился запах ужина. А на сырых полях статуи мелькали, мелькали…
Словно долина Стикса, словно видения Гадеса, простиралась перед ними страна теней, тумана и вод. Все рассеивалось, исчезало кругом, подобно призракам. Луна очаровывала и притягивала к себе всю равнину, как она очаровывает и притягивает к себе море, с небосклона она впивала земную влагу жадными и безмолвными устами. Всюду блестела вода, виднелись небольшие серебристые лужицы, светившиеся издали между рядами плакучих ив. С каждой минутой земля, казалось, теряла свою плотность и растворялась, и небо могло видеть свою печаль отраженной в бесчисленных спокойных зеркалах. И там и сям по бесцветному берегу, подобно теням исчезнувшего народа, мелькали, мелькали статуи…
— Часто вы вспоминаете о Донателле д’Арвале, Стелио? — неожиданно спросила Фоскарина после долгого молчания, среди которого был слышен только звук их шагов по Фондамента дей-Ветре, вдоль лавок с венецианским стеклом, сверкавшим под лучами солнца.
И ее голос звучал, как разбитое стекло. Стелио остановился с видом человека, застигнутого врасплох. Мысли юноши блуждали по красновато-зеленому острову Мурано с его стекловидными цветами и унылой природой, заставлявшей забывать те счастливые времена, когда поэты воспевали этот остров, называя его убежищем нимф и полубогов. Он думал о знаменитых садах, где Андрея Наважеро, кардинал Бембо, Л’Аретен, Альд и все сонмище ученых соперничали в красноречивых диалогах lauri sub umbra; он думал о монастырях, полных неги, похожих на женские терема, где жили маленькие монахини, одетые в белый камлот, отделанный кружевами, монахини в буклях, декольтированные, как порядочные куртизанки, предававшиеся тайной любви, имевшие большой успех у сластолюбивых патрициев, носившие нежные имена: Ансима, Соранцо, Киприана Морозини, Цанетта, Вальби, Беатриче Фалье, Евгения Мускьера — благочестивые подруги запретных наслаждений. И среди этих волнующих грез мелькала в ушах Стелио жалобная мелодия металлического аппарата, заводной механизм которого скрывался под небольшой оранжереей, где влюбленные пары, украсив себя маргаритками, танцевали вокруг каменного фонтана. Это была неясная мелодия — мотив забытого танца — и в ней не хватало нескольких нот, потому что инструмент засорился и испортился, но тем не менее она звучала так выразительно, что Стелио никак не мог от нее отделаться. Все окружающее в его глазах принимало теперь вид хрупкой и нежной грусти маленьких фигурок, танцевавших под звуки музыки, походившей на шепот струй. Забытая душа острова Мурано воскресала в этой старинной игрушке.
При неожиданном вопросе мелодия замолкла, образы прошлого рассеялись, очарование исчезло. Не без сожаления расставался Стелио со своими мечтами. Он чувствовал возле себя живое сердце, которому он должен был нанести неизбежный удар. Он посмотрел на Фоскарину. Она шла вдоль канала между зелеными водами и сверкающей лентой стекла в лавках — без заметного волнения, почти спокойная. Только слегка дрожал ее узкий подбородок между вуалью и собольим воротником.
— Да, иногда… — ответил он после минутного колебания, боясь лжи и чувствуя необходимость вознести свою любовь к Фоскарине выше обычных обманов и требований, чтобы эта любовь была для него силой, а не слабостью, свободным союзом, а не тяжелыми цепями.
Фоскарина шла впереди и не пошатнулась, но она потеряла всякий контроль над собой — так сильно забилось вдруг ее сердце. Вся она, с ног до головы, ощущала его биение, точно ударяла по натянутым струнам. Свет исчез из ее глаз, но она чувствовала влекущую к себе близость очарованных вод.
— Ее голос не забывается, — продолжал Стелио после паузы, собрав свое мужество. — В нем удивительная сила. С первого вечера я подумал, что эта певица может способствовать успеху моего творения. Я хотел бы, чтобы она согласилась исполнить лирическую партию в трагедии — ода, выплывающая из моря симфоний и переходящая под конец в образы танца между двумя эпизодами. Танагра уже дала свое согласие — она будет танцевать. Я надеюсь на вас, дорогой друг, надеюсь, что вы обеспечите мне участие Донателлы Арвале. Таким образом, Дионисова Троица получит воплощение в новом театре на радость людям.
Но уже во время своей речи Стелио почувствовал, что фразы его звучат фальшиво, что его непринужденный тон представляет слишком резкий контраст с мертвенной бледностью, разлившейся по лицу возлюбленной. Против воли он с излишней легкостью подчеркнул, что видит в певице лишь инструмент искусства, исключительно идеальную силу, которую он намеревается привлечь к участию в своем вдохновенном замысле. Против воли он делал попытку обмануть Фоскарину. То, что он говорил, было, конечно, правдой, но он знал, что актриса ждет от него другой правды. Стелио вдруг прервал себя, сам звук его голоса показался ему невыносимым. Он понимал, что между ним и Фоскарииой искусство было пустым словом, не имеющим жизненной силы. Другая сила, более властная и волнующая, захватила их. Мир, созданный рассудком, казался им чуждым и инертным, как эти старые камни под ногами. Единственной настоящей и ужасной силой был яд, отравивший их кровь. Воля одной говорила: „Я люблю тебя и хочу, чтобы ты принадлежал мне всецело, — душой и телом“. Воля другого говорила: „Я хочу, чтобы ты любила меня и служила мне, но не намерен отказываться ни от чего, способного возбудить мои желания“. Борьба была жестокая и неравная.