Страница 52 из 108
Теперь, подобно страницам той книги, которую она взяла у Ваны, выкинув из нее все трилистники и положивши на место их жасмины без стеблей, она молила об облегчении своим мукам сладострастия.
Страстные речи этих песнопений — «Безумие неизведанное» и «Безумие озаренное» — возобновляли в минуты ее ночных терзаний у нее в памяти весь бред, навеянный музыкой. Ее душа билась, и муки ее возносились до самых звезд, без лучей изливая пламя свое навстречу вечным светилам, от которых в свою очередь лились на нее эфирные слезы, касались ее и вслед за тем таяли. Сам любитель «излившейся души» пел в ней из любви к любви, как те неугомонные соловьи, которые поют, пока вместе с ними не запоет вся вселенная. На заре к ней спускался сон, и то была победа жизни, в которой столько упорства, что над ней не имеет силы ни скорбь, ни сладострастие.
И вдруг она просыпалась в новый пламенный миг, и образ поцелуя был на ее губах, и вся ее чувственность вздымалась в ее теле, как голодный крик толпы.
— Не могу больше.
Повторялись слова, вырвавшиеся у нее в тот час, когда она не владела ни внутренними, ни внешними движениями своими, когда оба они ступали по собственному трепету, как по натянутой колеблющейся веревке. Повторялись те все слова и ужас первых мгновений.
Он тоже не мог владеть, как и в ту минуту, ни внутренними, ни внешними движениями своими.
— Сегодня ночью? — спросил он сдавленным голосом, не смея взглянуть на нее из боязни поддаться бурному порыву, переворачивавшему все в его существе.
— Нет. Уезжай. Возвращайся туда же. Я приеду.
— Еще ждать?
— Так нужно.
— Это невозможно, невозможно.
— Так нужно.
Видя, что он бледнеет и дрожит, она становилась сильной и жестокой по отношению к нему, по отношению к себе самой. И эти муки приводили ее в восторг, как самые сильные ласки.
— Значит, сегодня уезжать?
— Завтра!
— Еще одну подобную ночь?
— Самую дивную!
— Ты поедешь со мной завтра?
— Нет. Я приеду после.
— Я не могу больше. Мне хочется тебя убить.
У него вырывались слова предсмертной агонии, слова угроз, он чувствовал слабость и дрожь, чувствовал себя во власти стихии, которая крутила его жизнь, как щепку. Они сидели у подножия дуба, на вершине холма, вдавшегося как мыс в середину меловых обнажений. Среди сдерживаемых порывов страсти выплыли мысли о полете. Им послышался шум винта, в лицо повеяло течением воздуха, в лазури предстало им белое видение «Ардеи», как воплощенный цвет их воздушной радости. Они вообразили себе, что в один полет перелетают все пространство до Тирренского моря, которое сверкало там, по ту сторону Вальдеры, по ту сторону Пизанских холмов, между Мильярино и Ваккадарно. Вот они пронеслись над Томбольским лесом, спустились на солончаковые луга; увидали одинокую виллу, террасу, выложенную майоликой, ковер, ожидающий танца, подушки, ожидающие ласк.
— Иза! — закричал голос Альдо из группы дубков.
Сестра оглянулась. На фоне темной зелени, покрытой пятнами золота, она увидела его стройную, гибкую фигуру, шедшую к ней с дымящимся факелом в руке. Вана и Лунелла шли за ним следом.
— Хочешь, спустимся? — спросил он, подходя ближе и глядя на замечтавшихся любовников своим нестерпимо острым взглядом, в котором проскакивали фосфорические искорки, как искры, летевшие от факела.
— Да, мы готовы, — отвечала сестра, зажегшись вся и с ужасом чувствуя, что краска заливает ей лицо и все густеет от ее усилий скрыть ее.
Юноша держал факел опрокинутым и подпаливал траву. Он был одет в белый костюм, без шляпы и с сандалиями на ногах; и казалось, будто благодаря небрежному изяществу его костюма еще яснее обрисовывались пропорции его тела, достойные тех, что воспроизведены на Фидиевом фризе.
— Паоло, — спросил он, — ты никогда не спускался в этрусские могилы?
— Спускался, в Тарквинии.
— Ах, ты помнишь в гроте Празднеств эти красные фигуры мужчин и белые — женщин?.. Здесь нет живописи, но какие орнаменты!
— И бог весть сколько летучих мышей! — сказала Иза, вся вздрогнув. — Форбичиккия, ты не боишься?
Маленькая дикарка прижималась к Ване, время от времени из-под своих черных кудрей кидая строгий взгляд на гостя.
— Ты меня уронишь, — говорила ей шепотом Вана, выбирая дорогу между камней.
— В этом году туда, должно быть, никто еще не входил, — сказал Альдо. — Вход совсем зарос жимолостью.
— Знаешь, Альдо, — проговорила Иза быстрым голосом, — Паоло завтра уезжает.
— Уже?
Вана остановилась, задыхаясь от дыма факела, окутавшего ее с ног до головы.
— Дуччио, мы совсем задохнемся от дыма! — простонала Лунелла.
— Ты, Паоло, значит, так и не увидишь источников на Монте-Черболи?
— Отчего же нет, — возразила Иза, — мы завтра проводим его до Лагони, оттуда рукой подать — немного свернуть только.
— Около коварной Чечины тебе, может быть, встретится другой всадник, который некогда совершал путешествие на коне из Вольтерры в преисподнюю — это Никеле Марулло.
В голосе юноши, когда он обращался к своему недругу, не было ничего ни саркастического, ни двусмысленного; и все-таки он причинял Изабелле чувство такого тягостного беспокойства, что она поспешила заговорить самым веселым тоном, как будто его последние слова внесли струю чего-то враждебного.
— А про прежнее мы не будем вспоминать, — сказал Паоло Тарзис, улыбаясь нехорошей улыбкой.
— А что такое? что такое? — спросила Изабелла.
— У нас есть тайна, — отвечал ее возлюбленный.
— Тайна Нери Мальтраджи, — сказал со смехом юноша, находившийся уже у входа в подземелье посреди кустов жимолости, среди маков и колосьев овса. — Сегодня я исполняю роль мудрого путеводителя. — И скрылся в отверстии подземелья.
— Какая тайна? Какая тайна? — повторяла с испуганным видом Изабелла, вступая в темный проход, где перед ней сверкали красные язычки факела.
Все чувствовали небольшую дрожь, ибо с опусканием воздух делался все холоднее.
— Лунелла, тебе не холодно? Ты не боишься?
Девочка прижималась все крепче к Ване. Ее охватил страх перед темнотой. Она внезапно остановилась. Уперлась и стала тащить сестру назад.
— Нет, нет, не хочу идти дальше.
— Пойдем же, детка, пойдем. Не бойся!
— Не хочу.
— Пойдем дальше. Смотри, как тут красиво!
Они находились в обширном подземелье, разделенном на четыре части и поддерживаемом большими колоннами из того же самого туфа, которым был выложен вход. Саркофаги стояли на выступавших из-под них цоколях; а на длинных четырехугольных крышках мирно лежали фигуры, облокотившиеся на левый локоть, с тучными телами, с толстыми губами, держа в правой руке чашу, или опахало, или дощечки. Но вокруг колонн, под сводами и вдоль стен чувствовалось веяние какой-то таинственной и сложной жизни, безмолвной и трепетной, бесформенной и многообразной, которая благодаря колебаниям факела представлялась одним трепетным движением чешуек и крылышек.
— Форбичиккия, Форбичиккия, не бойся. Посмотри! — закричал Альдо, поднимая руку и с силой потрясая факелом, отчего образовался целый огненный клубок.
Тут затрепыхали два заостренных крылышка, что-то порхнуло, пропищало, зацепилось, забилось, но не упало на землю.
— Летучие мыши! Летучие мыши!
Все три — и Форбичиккия, и Мориччика, и Иза — закричали, прижались друг к другу, собираясь бежать.
— Оставь их! Оставь! Не дразни их! Если они полетят, то зацепятся за нас.
— Они не двинутся с места. Умрут, но не двинутся с места.
Альдо держал факел высоко в руке. И перед глазами их встала вся подземная картина, в расщелины стен проникли корни старых дубов и образовали самые сложные сплетения; тысячью больных и малых корней они заполонили все своды, все пилястры, все отделения до самых саркофагов, образуя подобие настоящей сети; и, проникая через все расщелины покрытого плесенью туфа, тончайшие волоконца искали себе влаги. Словно пауки на чердаке, кишели в этих сплетениях летучие мыши, сидели, прицепившись задними ножками, закутавшись в складки своей перепонки, выставив наружу одни только мордочки и уши. И можно было думать, что они образуют с корнями одно чудовищное живое существо, как будто деревья распустились под землей в такую странную листву и сделали себе тысячу глаз, чтобы лучше видеть в подземелье.