Страница 62 из 70
— Мы не хотим денег от ее родителей, — сказал Райс. — Наверное, ее родители думают, что я гоняюсь за их деньгами. А мне нужна только их дочь.
— Ни капельки не расстроюсь, если они захотят лишить меня наследства, — сказала Энни. — Я достаточно насмотрелась на богатых, среди которых я выросла, деньги только делают людей беспокойными и несчастными. Люди с уймой денег настолько озабочены тем, как бы их не лишиться, что забывают жить.
— Я всегда могу заработать достаточно, чтобы иметь крышу над головой и с голоду не сдохнуть, — сказал Райс. — Я могу побольше заработать, чем мои старики. За мою машину полностью заплачено. Она вся моя и без всяких задолженностей.
— Я тоже могу зарабатывать деньги, — сказала Энни. — По мне, так гораздо лучше работать, чем заниматься тем, что хотят от меня родители: слоняться с кучей избалованных людей и в игры играть.
Тут как раз вошел патрульный сказать Энни, что звонит ее отец. Губернатор Индианы хочет с ней говорить.
— Ну и что это даст? — сказала Энни. — Их поколение не понимает наше, и никогда не поймет. Я не желаю с ним говорить.
Патрульный ушел. Через несколько минут он вернулся.
— Он все еще на линии? — сказала Энни.
— Нет, мэм, — сказал патрульный. — Он передал для вас сообщение.
— От блин, — сказала Энни. — Так–то оно лучше.
— Это сообщение и от твоих родителей, — сказал он Райсу.
— Жду не дождусь поскорее услышать, — сказал Райс.
— Сообщение такое, — сказал патрульный, приняв официальный вид: — Вы возвращаетесь домой в своей машине, если уж она вам так нравится. Когда вы вернетесь, они хотят, чтобы вы поженились и стали счастливы, чем быстрее, тем лучше.
Энни и Райс тащились домой на стареньком синем «форде», с детскими башмачками на зеркале заднего вида, с кучей комиксов на пыльном заднем сиденье. Они ехали домой по крупным магистралям. Никто больше их не искал.
Радио было включено, и каждая новостная программа сообщала миру потрясающую новость: Энни и Райс немедленно поженятся. Настоящая любовь одержала еще одну ошеломительную победу.
К тому времени, когда влюбленные достигли границы Индианы, они выслушали сообщение об их неописуемом счастье раз десять. Они уже ощущали себя, как продавцы универмага в канун Рождества: оглушенные и вымотанные этими непрекращающимися вестями о великой радости.
Райс выключил радио. У Энн вырвался непроизвольный вздох облегчения. Они не очень–то много разговаривали на пути к дому. Непохоже, чтобы им было, о чем говорить: все было так определенно, все было так, как говорят деловые люди, окончательно оформлено.
Энни и Райс попали в пробку в Индианаполисе, и от светофора к светофору ползли за машиной, в которой орал младенец. Родители младенца были совсем молоденькие. Жена отчитывала мужа, и муж, похоже, уже готов был выдрать с корнем руль и размозжить этим рулем ей голову.
Райс опять включил радио, и вот о чем говорилось в песне по радио:
Мы их накололи, —
Тех, кто не верит в силу любви.
Навеки, что ли, —
Мы вместе, мы — пламя в алой крови.[22]
Почти обезумев от нервной привычки Энни все крутить, Райс менял станции снова и снова. Каждая станция кричала или о победах, или о травле тинэйджеровской любви. И об этом–то как раз радио и надрывалось, когда старый синенький «форд» остановился прямо у ворот во внутренний двор Губернаторского Дома.
Только один человек вышел приветствовать их, и это был полицейский, охранявший вход.
— Мои поздравления, сэр… мадам, — любезно сказал он.
— Спасибо, — сказал Райс и выключил зажигание. Последняя иллюзия приключения умерла, когда погасли лампы приемника и остыл мотор.
Полицейский открыл дверцу со стороны Энни. Дверца издала ржавый скрежет. Две потерянные горошинки «желейных бобов» выкатились из машины и упали на безупречный асфальт.
Энни, не выходя из машины, посмотрела вниз на горошинки. Одна была зеленая. Другая белая. К ним прилипли кусочки пуха.
— Райс? — сказала она.
— У? — сказал он.
— Извини, — сказала она. — Я не могу довести это до конца.
Райс издал звук, напоминавший отдаленный гудок товарняка. Он был благодарен за избавление.
— Мы могли бы поговорить наедине? — сказала Энни полицейскому.
— Прошу прощения, — сказал полицейский, удаляясь.
— А что, радио выключилось? — спросила Энни.
Райс пожал плечами:
— Ну, ненадолго…
— Знаешь что? — сказала Энни.
— Что? — сказал Райс.
— Мы еще слишком молоды, — сказала Энни.
— Не слишком молоды, чтобы влюбиться, — сказал Райс.
— Нет, — сказала Энни, — не слишком молоды, чтобы влюбиться. Просто мы слишком молоды для всего остального, что сопутствует любви. — Она поцеловала его. — Пока, Райс. Я люблю тебя.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она вышла, и Райс уехал.
Когда он поехал, заработало радио. Сейчас оно играло старую песню, и слова были такие:
Настало время забыть и прощать —
Ведь этого быть не могло.
Клятвы забудь — не сумели сдержать,
От нас волшебство ушло.
Любовь защищать — любовь убивать,
Опасность сосет ее силу.
Любовь оставить — ее спасать.
Прощай, чужой мне, но милый.[23]
2BRO2B
У вас проблемы?
Наберите наш номер.
Мы предлагаем универсальное решение — раз и навсегда!
Все было просто здорово.
Никаких тюрем, трущоб, сумасшедших домов, никаких калек и нищих, никаких войн.
Люди победили все болезни. И старость.
Смерть, не считая несчастных случаев, стала добровольным выбором.
Население Соединенных Штатов ограничили сорока миллионами душ.
В это солнечное утро человек по имени Эдвард К. Уэлинг–младший сидел в Чикагском роддоме и ждал, когда его жена разрешится от бремени. Других отцов там не было — роды стали редким событием.
Уэлингу было пятьдесят шесть — просто юноша по меркам общества, средний возраст которого составлял сто двадцать девять лет.
Рентген показал, что у его жены будет тройня. Его первенцы.
Молодой человек сгорбился в своем кресле, обхватив голову руками. Он был бледен, взъерошен и сидел так неподвижно, что сливался с окружающей обстановкой. Тем более, что в приемном покое тоже царили хаос и раздрай: кресла и пепельницы стоят в беспорядке, пол накрыт заляпанной пленкой и тканью.
В комнате шел ремонт. Она должна была превратиться в памятник людям, пожелавшим уйти из жизни.
Саркастичный старик, лет двухсот от роду, сидел на стремянке и рисовал фреску, которая ему не нравилась. Во времена, когда люди еще старели, ему можно было бы дать лет тридцать пять. Столько ему исполнилось, когда изобрели лекарство от старости.
Фреска изображала аккуратный садик. Мужчины и женщины в белом — доктора и медсестры — копали ямы, сажали деревья, травили паразитов, разбрасывали удобрения.
Мужчины и женщины в сиреневой форме пропалывали сорняки, выкорчевывали старые и больные деревья, сгребали опавшую листву и сжигали ее в специальных печах.
Никогда и нигде — даже в средневековой Голландии или древней Японии — не было столь ухоженного, столь безупречного сада. Каждому растению доставалось ровно столько земли, света, воды, воздуха и внимания, сколько ему требовалось.
По коридору шел санитар, напевавший под нос популярную песенку:
Моя красотуля ко мне охладела,
Ну да, так бывает, житейское дело.
Лить по ней слезы не собираюсь
С дамой в лиловом я повстречаюсь.
Чем вечно грустить, что сбежала невеста,
Прощай, злобный мир, я сдаю свое место!
Пусть вместо меня тут родится ребенок,
И пусть повезет ему с самых пеленок.
Санитар осмотрел фреску и самого художника.
— Ты глянь, как взаправду, — сказал он. — Так и представляю, как я там стою, в этом садике.
— А кто сказал, что тебя там нет? — с улыбкой спросил художник. — Картина ведь называется «Счастливый сад жизни», всем места хватит.
22
Перевод Н. Эристави.
23
Перевод Н. Эристави.