Страница 61 из 70
Диктор назвал Райса «Рик», так его еще никто не называл, и Райсу с Энни это понравилось.
— Теперь я буду звать тебя Рик, — сказала Энни.
— Принимается без возражений.
— Ты больше похож на Рика, чем на Райса, — сказала Энни. — Как получилось, что они назвали тебя Райс?
— А я тебе разве еще не рассказывал?
— Если и рассказывал, — сказала она, — то я забыла.
А Райс ведь точно рассказывал ей не меньше десятка раз, почему его назвали Райсом, но на самом–то деле она никогда его не слушала. Коли на то пошло, Райс тоже на самом–то деле никогда ее не слушал. Они оба сдохли б от скуки, если бы слушали друг друга, но они себя щадили.
Вот почему их разговоры являли чудеса неуместности. В обиходе было только два предмета — жалость к себе и нечто, называемое любовь.
— У моей матери был какой–то предок по имени Райс, — сказал Райс. — Он был врач, и вроде как довольно известный.
— Доктор Сайболт — единственный, кто хоть когда–то пытался меня понять как человека, — сказала Энни. Доктор Сайболт был их губернаторский семейный врач.
— А еще имеются и другие известные люди — с материнской стороны, — сказал Райс. — Не знаю, чем там они занимались, но это хороший род.
— Доктор Сайболт выслушал бы то, что я пытаюсь сказать, — сказала Энни. — У родителей никогда нет времени меня слушать.
— Вот почему мой старик всегда на меня ругался — во мне слишком много от матери, — сказал Райс. — Знаешь, я хочу делать что–то стоящее, и чтобы у меня были всякие вещи, и, вообще, хочу жить и рисковать, а со стороны отца совсем все не такие.
— Я могла бы говорить с доктором Сайболтом о любви, я могла бы говорить с ним о чем угодно, — сказала Энни. — С родителями ни о чем таком не поговоришь, приходится держать в себе.
— Безопасность прежде всего — вот их девиз, — сказал Райс. — Чудненько, только это не мой девиз. Они хотят от меня, чтобы я был таким же, как они, а я просто не такой человек.
— Это ведь кошмар — заставлять кого–то держать такое в себе, — сказала Энни. — Я все время плачу, и родители никогда не догадаются почему.
— Вот почему я угонял те машины, — сказал Райс. — Я просто вдруг в один прекрасный момент сдвинулся. Они хотели, чтобы я вел себя так же, как мой отец, а только не такой я человек. Они никогда меня не понимали. Они так меня и не понимают.
— Но хуже всего то, — сказала Энни, — что мой родной отец велел мне лгать. Вот тогда–то я и поняла: моих родителей вовсе не заботит правда. Их заботит только, что о них думают люди.
— Этим летом, — сказал Райс, — я и впрямь заработал больше денег, чем мой старик или любой из его братьев. Это его точно грызет. Он не может этого вынести.
— Мама заговорила со мной о любви, — сказала Энни, — и я едва сдерживалась, чтобы не закричать: «Ты не знаешь, что такое любовь! Ты никогда не знала, что это такое!»
— Мои мне постоянно талдычат, чтобы я вел себя как мужчина, — сказал Райс. — И что? Когда я на самом деле повел себя как мужчина, они прям–таки взбесились. Ну и что тут будешь делать?
— Даже если бы я закричала, она бы все равно не услышала. Она никогда не слушает. Она, наверное, просто боится слушать. Ты ведь понимаешь, о чем я?
— Мой старший брат был любимчиком в семье, — сказал Райс. — Он никогда не мог сделать ничего не того, я не мог сделать ничегошеньки как надо, то есть они так считали. Ты никогда моего брата не видела, а?
— Мой отец что–то во мне убил, когда велел мне лгать, — сказала Энни.
— Нам точно повезло, мы нашли друг друга, — сказал Райс.
— Что? — сказала Энни.
— Я сказал: нам точно повезло, что мы нашли друг друга, — сказал Райс.
Энни взяла его за руку.
— О да, да, да, — сказала она пылко. — Когда мы впервые встретились на поле для гольфа, я чуть не умерла, я сразу поняла, насколько мы друг для друга самое оно. Ты первый человек — после доктора Сайболта, — с которым я чувствую настоящую близость.
— Доктора? — сказал Райс. — А это кто?
В рабочем кабинете, в резиденции губернатора, губернатор Саутхард включил радио. Энн и Райса уже сцапали в двадцати милях к западу от Кливленда, и он хотел послушать, что скажут об этом новостные службы. Пока же передавали только музыку, и вот что он сейчас слушал:
Школа нынче уже отменяется,
О, счастье мое, радость моя!
Танцует народ, в лесах развлекается,
Счастье мое, голубка моя![21]
— Да как они смеют пускать подобное в эфир? — сказал он. — Вся индустрия развлечений Америки только и делает, что втолковывает детям, как убить их родителей — и самих себя в придачу.
Он адресовал свой вопрос жене и Брентнерам, родителям мальчика, которые сидели с ним в кабинете.
Брентнеры мотали головами, показывая, что они не знают ответ на вопрос губернатора. Они были потрясены тем, что их позвали к самому губернатору. Они почти ничего не сказали, только несколько жалких, бессвязных, невразумительных извинений в самом начале. С тех пор они немо соглашались со всем, что губернатор имел им сказать.
Он же сказал более чем достаточно о том, борьбу с чем назвал самым трудным решением в своей жизни. Он пытался решить, в согласии с женой и Брентнерами, как сделать беглецов достаточно взрослыми, чтобы они могли осознать, что творят, как удержать их от новых и новых побегов.
— Есть предложения, мистер Брентнер? — сказал он отцу Райса.
Отец Райса пожал плечами.
— Он меня вообще не слушается, — сказал он. — Если мне кто–нибудь подскажет, как сделать так, чтобы он слушался, я был бы рад попробовать, но… — и его сентенция безнадежно заглохла.
— Но — что? — сказал губернатор.
— Он уже почти взрослый мужчина, губернатор, — сказал отец Райса, — и управлять им так же просто, как и всяким другим мужчиной, а это не слишком легко. — Он пробормотал еще что–то, что губернатор не расслышал, и снова пожал плечами.
— Простите? — сказал губернатор.
Отец Райса повторил не намного громче, чем раньше.
— Я сказал — он меня не уважает.
— Да ей–богу, он будет вас уважать, если вы установите для него жесткие правила и заставите их придерживаться! — сказал губернатор с пылкостью праведника.
И тут мать Райса совершила самый бесстрашный поступок в своей жизни. Взъярившись от того, что вся вина ложится на ее сына, она дала отпор губернатору Индианы:
— Может, если мы воспитаем сына, как вы говорите, то и вы воспитаете так свою дочь, — сказала она, — и, может, тогда у нас вообще не будет больше таких неприятностей, как сейчас.
Губернатор с ошарашенным видом сел за стол.
— Хорошо сказано, мадам, — сказал он и повернулся к жене: — Мы непременно должны поведать миру наши секреты воспитания детей.
— Энни неплохая девочка, — сказала его жена.
— Наш сын тоже неплохой мальчик, — сказала мать Райса, весьма приободрившись от того, что ей удалось осадить губернатора.
— Я… я уверена, что он неплохой, — сказала жена губернатора.
— Он уже не плохой мальчик. Он уже взрослый, — выпалил отец Райса. И, расхрабрившись по примеру жены, добавил кое–что еще. — И эта маленькая девочка вовсе не такая уж и маленькая, какой вы ее считаете, — сказал он.
— Вы бы советовали им пожениться? — скептически сказал губернатор.
— Да не знаю я, что бы я советовал, — сказал отец Райса. — Я вообще не из тех, кто дает советы. Но может, они и правда любят друг друга. Может, они и правда будут счастливы друг с другом до самой смерти, прямо вот с этой минуты, если мы им позволим. — Он развел руками. — Я не знаю! — сказал он. — А вы?
Энни и Райс общались с репортерами в казармах полиции штата за Кливлендом. Они ждали, пока их оттащат обратно домой. Им полагалось быть несчастными, но оказалось, что они чудненько проводят время. Сейчас они вещали репортерам касательно денег.
— Люди слишком уж сильно заботятся о деньгах, — сказала Энни. — Что такое деньги, если действительно о них не думать?
21
Перевод Н. Эристави.