Страница 63 из 70
— Доктор Хитц замечательно получился, — отметил санитар.
Он говорил про одного из мужчин в белом, главного акушера родильного дома. Хитц был ослепительным красавцем.
— Тут еще работать и работать. Вон сколько еще пустых лиц. — Санитар имел в виду, что у многих людей на фреске вместо лиц были лакуны. Их следовало заполнить портретами важных людей, сотрудников самого роддома или Чикагского управления Федерального бюро завершения цикла.
— Классно, наверное, уметь рисовать, — сказал санитар.
Художник помрачнел.
— Думаешь, я горжусь этой мазней? — с кривой усмешкой спросил он. — Думаешь, так я себе представляю настоящую жизнь?
— А как ты ее представляешь? — поинтересовался санитар.
Художник показал на грязную подстилку, защищавшую пол от краски.
— Вот тебе образец. Вставь ее в раму, и картина получится намного честнее, чем все, что я тут намалевал.
— Старый ворчун, вот ты кто.
— Это преступление?
Санитар пожал плечами.
— Дедуль, если не нравится… — дальше он произнес номер телефона, который набирали люди, не желавшие жить дальше.
Вот этот номер: 2BRO2B[24].
Он принадлежал заведению, которое успело приобрести массу забавных прозвищ:
«Автомат»,
«Дихлофос»,
«Пока, мама»,
«Веселый хулиган»,
«Душегубка»,
«Хватит слез»,
«Вечный сон»,
«Всем пока»,
«И чего париться?»,
«Давай по–быстрому».
Этот номер принадлежал муниципальному управлению газовых камер при Федеральном бюро завершения цикла.
Художник навис над санитаром:
— Когда я решу, что мне пора, — прорычал он, — то не стану звонить в «Душегубку».
— Ага, ты у нас самодельщик, — не унимался санитар. — Грязное это дело, дедуль. Ты бы подумал о людях, которым потом за тобой прибирать.
Художник выразил свое отношение к неприятностям оставшегося человечества весьма неприличным жестом.
— По мне, так миру бы не помешала хорошая порция грязи.
Санитар засмеялся и пошел по своим делам.
Уэлинг, будущий отец, что–то пробормотал, не поднимая головы, и снова затих.
Цокая высокими каблучками, в приемный покой вплыла необъятная дама с грубыми чертами лица. Ее туфли, чулки, пальто, сумочка, форменная пилотка — все было фиолетовым. Этот оттенок художник именовал «цветом винограда в Судный день».
На ее фиолетовой сумочке красовался герб Отдела ритуальных услуг Федерального бюро завершения цикла: орел, сидящий на турникете.
На лице женщины присутствовала довольно заметная растительность — сказать по правде, у нее были самые настоящие усы. Почему–то такая беда постоянно творилась с заведующими газовыми камерами: какими бы симпатичными и женственными ни были женщины, занимающие этот пост, лет через пять трудового стажа у всех пробивались усики.
— Скажите, мне к вам обратиться? — спросила она у художника.
— Зависит оттого, что вам нужно, — ответил он. — Рожать, как я понимаю, вы не собираетесь?
— Мне сказали, что нужно позировать для картины. Я Леора Траверс. — Она замолчала, выжидая.
— И вы травите людей.
— Что?
— Нет, ничего.
— Какая замечательная картина, — сказала она. — Просто рай на земле или что–то вроде.
— Что–то вроде, — буркнул художник. Он вынул из кармана листок со списком. — Траверс, Траверс, Траверс. Ага, вот и вы. Да, вам уготовано бессмертие. К какому безлицему телу мне прилепить вашу голову? Выбор уже невелик.
Дама растерянно оглядела фреску.
— Ой… Они какие–то все одинаковые. Я в этом искусстве ничегошеньки не понимаю.
— Тело есть тело, разве нет? Ну ладно. Как автор шедевра я рекомендую вам эту тушку. — Художник ткнул в безликую фигуру женщины, тащившей к мусоросжигателю охапку сухих стеблей.
— Но, — возразила Леора Траверс, — это, скорее, отдел уборки? А я работаю в ритуалах. Мы уборкой не занимаемся.
Художник зааплодировал в деланном восторге.
— Что же вы говорите, что не разбираетесь в искусстве, если знаете его законы лучше меня?! Разумеется, заведующей не пристало таскать ботву. Обрезчик, вот, кто вам подойдет! — Он ткнул пальцем в фигуру, срезавшую отмершую яблоневую ветку. — Как вам? Нравится?
— Ох, — выдохнула она, покраснев и смутившись. — Это же я… я буду стоять рядом с доктором Хитцем.
— Вы против?
— Господи, нет, конечно! Это… это такая честь.
— Вы им восхищаетесь?
— Разве можно не восхищаться таким человеком? — удивилась дама, не отрывая взгляда от портрета доктора Хитца. На картине он был загорелым, седовласым, всемогущим Зевсом. Ему было двести сорок лет. — Им все восхищаются, все… Благодаря ему в Чикаго открылась первая газовая камера.
— Для меня это огромное удовольствие: поместить вас бок о бок на веки вечные, — сказал художник. — Отпиливание конечности, по–моему, весьма подходящий символ?
— Да, чем–то подобным я и занимаюсь. — Она ничуть не смущалась своей профессии. Она просто делала свою работу: помогала людям уйти из жизни спокойно и с удобством.
Леора Траверс еще позировала для портрета, когда в комнату вошел сам доктор Хитц. В нем было больше двух метров росту, и каждый сантиметр из этих двух с лишним метров излучал важность, успех и удовольствие от жизни.
— Мисс Траверс, милая мисс Траверс! Что вы здесь делаете? Люди тут не уходят, они тут появляются! — пошутил он.
— Мы с вами будем рядом на этой картине, — смущенно сказала она.
— Замечательно! — улыбнулся доктор Хитц. — И как вам такой расклад?
— Для меня большая честь попасть на одну фреску с вами, — ответила дама.
— Нет, это я должен быть польщен! Без таких, как вы, этого чудесного мира просто не было бы.
Он в шутку отдал ей честь и пошел в сторону родильного отделения.
— Слышали новость?
— Нет.
— У нас тройня!
— Тройня?! — воскликнула она.
Рождение тройни имело далеко идущие последствия.
Закон гласил, что новорожденного можно оставить в живых только в случае, если родители найдут желающего уйти из жизни. А для того, чтобы выжили все дети из тройни, нужны целых три добровольца.
— И что? У них есть три кандидата? — спросила Леора Траверс.
— Насколько я знаю, только один, — ответил доктор Хитц. — А теперь они пытаются найти еще двоих.
— Вряд ли у них что–то получится. К нам тройной заявки не поступало. Только одиночки… ну, если кто–то не обратился в бюро с тех пор, как я ушла. Как их зовут?
— Уэлинг, — сказал сидящий отец. Он выпрямился, и все увидели его мятую одежду и красные глаза. — Их отца зовут Эдвард К. Уэлинг–младший.
Он поднял правую руку, уставился на стену перед собой и издал хриплый, горький смешок.
— Здесь.
— О, мистер Уэлинг, — удивился доктор Хитц. — Я вас не заметил.
— Человек–невидимка, — произнес Уэлинг.
— Мне только что позвонили, ваша жена разродилась тройняшками. Они здоровы, прекрасно себя чувствуют, как и мать. Я как раз собирался их навестить.
— Аллилуйя, — опустошенно выдохнул Уэлинг.
— Вы как будто не рады? — спросил доктор Хитц.
— Разве можно не радоваться в моей ситуации? — ответил Уэлинг, воздевая руки к небу. — Мне всего–то нужно решить, кого из трех малюток оставить в живых, потом отвезти в Душегубку своего деда и вернуться сюда с квитанцией.
Взбешенный доктор Хитц навис над Уэлингом.
— Мистер Уэлинг, вы сомневаетесь в необходимости регулирования численности населения?
— Нет, даже не думал.
— Вы хотели бы вернуться к старым добрым временам, когда Землю населяло двадцать миллиардов — и должно было стать сорок миллиардов, потом восемьдесят, потом сто шестьдесят миллиардов? Вам знакомо выражение «как сельди в бочке»?
— Да, — буркнул Уэлинг.
— Так вот. Без контроля численности населения люди сейчас толпились бы на поверхности этой планеты, как сельди в бочке. Подумайте об этом!
Уэлинг продолжал таращиться в одну точку на стене.
— К 2000–му году, — не унимался доктор Хитц, — до того, как ученые предложили новый закон, человечество уже умирало от жажды, из еды остались только морские водоросли — и тем не менее люди настаивали на своем праве размножаться как кролики. И на праве жить вечно, если получится.
24
Если произнести номер вслух, он будет звучать «To be or not to be»: «Быть или не быть?».