Страница 12 из 40
А потом он сказал: «Я хочу это повторить. Как можно скорее».
Однажды мне приснилось, что Филипп – серийный убийца и на моих глазах зарубил ребенка. Во сне меня охватила страшная паника – и оттого, что он убийца, и оттого, что он мой любимый мужчина, а я не могу его спасти. На суде он прошел мимо меня. Он смеялся как безумный и все повторял: «Невиновен». Мне было плохо. Я знала, что его осудят и казнят. Я проснулась, а в моем сердце уже возникла любовь к нему – видимо, пока я спала, он славно поработал над ним топором.
В июле, спустя два месяца с того дня, когда я видела его в последний раз, я не выдержала и позвонила сама. В первой половине дня, до того, как у него начнется смена в ресторане. Голос у него был усталый.
– Ну что, – сказала я, – мы увидимся до того, как ты уедешь в Сенегал?
– Да, конечно.
– Может быть, послезавтра?
– Послезавтра? Хм. Не знаю.
– Мой отец с женой на неделю уезжают на Багамы, мы можем поехать в их дом, отдохнуть, поплавать в бассейне. Что скажешь?
По-моему, я услышала вздох. Но это могли быть просто помехи в трубке. Когда Филипп ответил, в его голосе слышался если не энтузиазм, то хотя бы решимость:
– Ну ладно. Приеду после работы. Буду поздно, часа в два-три утра. Нормально?
– Оставлю на крыльце свет.
Мы проведем вместе двадцать четыре часа, и это лучше, чем ничего. На следующий день я пошла в магазин и купила мясо для гриля. Замариновала грибы шиктаке и испекла мраморный чизкейк. Филипп знал толк в еде. Однажды он заставил меня слушать восторженную рецензию на какой-то шикарный ресторан, напечатанную в «Нью-Йорк таймс». Маловероятно, чтобы ему когда-нибудь пришлось там ужинать, но он смаковал каждое слово.
Поэтому я хорошенько подготовилась и стала ждать. Посидела у бассейна, глядя на отражение луны. Потом меня стали кусать комары, и я перебралась в дом. Налила бокал вина, раскрыла роман. Так просидела до четырех утра. Филиппа все не было. Я легла спать, оставив входную дверь незапертой. Засыпая, я улыбалась, думая о том, что, когда проснусь, увижу его рядом. Не увидела.
Открыла глаза в семь утра. Через несколько минут зазвонил телефон.
– Джил, привет. Прости. У меня тут небольшая авария случилась под Конуэем.
– Авария?
– Да. По-моему, я уснул за рулем. Машина три раза перевернулась. Дружище, если бы не ремень безопасности, я был бы уже трупом.
– Ничего себе. Ты в больнице?
– Нет, только что оттуда. Голова дико болит, но, похоже, ничего не сломано. Врачи говорят, внутренних повреждений нет.
– Это хорошо. А машина как?
– Вдребезги. Как раз для свалки.
Мне вдруг подумалось, что мы уже не будем водить машины одной марки.
– Слушай, а может, ты ко мне приедешь? Уик-энд, похоже, полетел к чертям, но давай спасем хотя бы то, что от него осталось.
Он попросил, и я поехала.
Я ехала три с половиной часа – стекла опущены, машину продувает горячий ветер. Я поставила кассету, которую он записал мне за пару месяцев до этого, и старалась прочитать скрытые послания в текстах песен. Я проносилась через небольшие городки, тянувшиеся вдоль трассы: Хоррел-Хилл, Ханна, Салем, Никсонвилль, Уомпи. Наконец показался поворот на Норт-Миртл-Бич. Следуя записанным в блокнот указаниям Филиппа, я добралась до двухэтажного пляжного дома с облезлыми голубыми стенами.
Запах океана ударил мне в ноздри, как только я вышла из машины. Из-за низких дюн доносился плеск волн, набегающих на берег.
Дом выглядел заброшенным. Никто не выглянул из окна, чтобы посмотреть, кто приехал. Пришлось постучать.
Филипп жил вместе с еще двумя официантами. Один из них, парень со светлыми дрэдами, открыл дверь.
– Ты, наверно, Джил, – сказал он. Он впустил меня внутрь и позвал Филиппа.
Я внимательно посмотрела в лицо Филиппу, когда он вышел в переднюю комнату. Он улыбнулся – как мне показалось, грустно – и раскинул руки в стороны.
Я шагнула вперед, навстречу его объятию.
– Болит? – спросила я, прижимаясь к нему.
– Немного. Эй, присядь. Хочешь чего-нибудь выпить? Пиво? Чай со льдом?
Чего я на самом деле хотела – это упасть на кровать и уснуть. Я не стала этого скрывать. Он взял меня за руку и отвел в свою комнату. Там был тусклый желтый свет и почти не было мебели – на полу матрас, в углу – стопка учебников по экономике, на дверной ручке – форма официанта. Он расстегнул мое платье и снял его. Стащил свою футболку через голову. На боку у него был синяк, размером и формой напоминавший грушу. А затем мы забрались под колючие простыни и занялись медленной печальной любовью.
На другой день мы отправились на пляж с лоскутным одеялом и целой сумкой пива и провалялись несколько часов на солнце, почти не разговаривая друг с другом. Мы окунались в прохладную воду и выходили из моря, слизывая с губ соль. Мне хотелось чувствовать себя счастливой – по крайней мере, оттого, что Филипп жив, что мы наконец увиделись, – но у меня ничего не получалось. В животе было какое-то неприятное ощущение. Желудок сжимался.
Когда Филипп наконец решил, что достаточно времени провел на пляже, мы пошли в его любимый ресторан.
Мне там понравилось. Мы сидели на летней веранде. Под столом стояло ведро для раковин моллюсков и крабовых панцирей, а на столе, рядом с солонкой и перечницей, – рулон бумажных полотенец. Мы ели приготовленных на пару устриц, сбрызнутых горячим перечным соусом, выпили еще пива. На десерт нам принесли пирог с лаймом.
Больше я терпеть не могла и, съев кусочек пирога (было вкусно!), сказала:
– Филипп, ты меня разлюбил? Так ведь?
Он долго молчал. Смотрел на тянущиеся вдаль солончаковые болота, на то, как, взмахивая огромными крыльями, взмывает в небо белая цапля. А потом едва заметно кивнул.
Приехали. На глаза у меня наворачивались слезы, еще немного, и я устроила бы сцену. Ничего не могла с собой поделать. От усталости, пива, жаркого солнца мне все виделось словно сквозь мутное стекло.
– Ты не собирался мне звонить, верно? Надеялся, что я исчезну сама собой. Свалю без лишних разговоров. Зачем я вообще приезжала к тебе в Бостон?
– Эй, – сказал он. – Не знаю, как ты, а я неплохо провел этот год.
Мне хотелось швырнуть пирог ему в лицо – но, конечно, я этого не сделала. Вместо этого я оттолкнула тарелку и встала. Повернулась и ушла.
Он догнал меня у машины. Я стояла, прижав лоб к горячему металлу, и уговаривала себя не плакать.
– Не уходи так. Останься на ночь, отдохни. А утром поедешь.
Пропади оно пропадом. Он должен был объяснить мне, почему его отношение ко мне так резко изменилось. Да черт с ним. Никаких прекрасных воспоминаний о прошедшем годе у меня не осталось. Все, что было между нами хорошего, навсегда испорчено.
Я осталась просто потому, что иначе, так же как Филипп, вылетела бы в канаву. Самоубийство не входило в мои планы. Злость придавала мне сил. Я спала рядом с Филиппом и старалась не прикасаться к нему.
Как только солнце встало, я вылезла из постели, собрала вещички и покатила обратно в Колумбию. Я не оставила записки и не поцеловала его в лобик. Он спал и не слышал, как я отчалила.
Оставшиеся пол-лета я пыталась рисовать то, что чувствовала. Один холст сплошь покрыла жирными вопросительными знаками всех оттенков серой гуаши. На другом нарисовала заплаканную себя – опухшее лицо, красные глаза. Когда это не помогло, я пошла к психоаналитику. Он выписал мне прозак.
Пару месяцев спустя я наткнулась на Филиппа в «Козьей шерсти». Мы не раз бывали вместе в этом ресторане. Он сидел недалеко от входа, в той самой кабинке, в которой мы когда-то ели «миссисипский шоколадный пирог». С ним была какая-то девушка. Я ее никогда не видела. Она была худющая, и нос у нее был чересчур длинный.
– Привет, – сказал Филипп. – Как дела?
– Нормально. – Не скажешь ведь ему, что я потеряла десять фунтов. Переживания меня постройнили.
– Это Женевьева, – сказал он, указывая на подружку. – Она приехала из Экса.