Страница 8 из 68
— За стол, дорогая! — Потом очень сдержанно, выговаривая каждый слог так, как это умеют преподаватели, произносит: — Лучше бы я пообедала в ресторане.
«Она права, — думает Парис, открывая вторую бутылку. — Остается выяснить, сколько времени я продержусь среди всего этого светопреставления».
Субботний вечер. Эрван предупредил Сефрон: здесь, если ты оказался в этом доме, обязательно должен провести вечер в гостиной хозяйки. И добавил, что все будет вполне приятно, по субботам здесь бывает много людей.
— И кто эти люди?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Не знаю. Мне здесь не нравится. У меня с этими людьми нет ничего общего.
Эрван улыбается:
— Вот и хорошо. Сюда никто не заявится тебя искать. Идеальное укрытие. Что же касается всех этих старых пройдох, что болтаются по коридорам во время больших субботних сборов, тебе нечего беспокоиться, они неопасны. Если бы они делали свое дело, нас бы тут не было. Пошли.
Большая гостиная, балки на потолке, мягкие диваны, монументальный камин, в котором роскошно пылают дрова, и это не только декорация — на берегу Сены ночи еще холодные и сырые. Этим вечером народу мало, обычные гости вернулись домой, чтобы, как велит гражданский долг, отдать свой голос на завтрашних выборах.
В одном конце комнаты писатель-режиссер и его актер молча сидят за карточным столиком в золотом свете лампы под абажуром, партия го, которая может длиться часами, отгородила их от внешнего мира.
На диване, лицом к пылающему камину, Тамара в разноцветном домашнем платье из шерсти с андских высокогорий, волосы у нее распущены, а рядом — директор одного из парижских театров, приехавший сюда в поисках тишины, чтобы приготовиться к осеннему сезону. На другом диване, стоящем недалеко, но защищенном от огня, беседует спокойный, почти счастливый Эрван. Молчаливая Сеф рядом с ним, она рассеянна и думает о Каоре.
Тамара подает коньяк.
Эрван делает большой глоток и продолжает говорить, не отводя взгляда от сполохов пламени в волосах Тамары, которыми она нарочито часто встряхивает.
— Завидую людям театра. Те счастливчики, которые более сорока лет назад видели в Living Theatre Франкенштейна, до сих пор вспоминают эти человеческие тела на подмостках, которые то становились единым целым, то взрывались и дробились, они то говорили все вместе, то начинали звучать различные голоса. Кто еще может оживить здесь и сейчас, а значит, и представить во плоти и в крови, что все, что соединяет нас с миром, все формирующие нас связи сотканы из отдельных и в то же время общих существований? Хотел бы я обладать хоть частицей силы их убеждения.
Эрван смолкает. От волнения или из страха, что был слишком откровенен? Сефрон чувствует, как напрягаются мышцы его бедра, соприкасающегося с ее ногой. В глазах Тамары она замечает искорки удовольствия. Игроки в го заинтересованно подняли голову.
Директор театра вздыхает, обнимает Тамару за плечи, улыбается Эрвану:
— Вы правы. Но боюсь, что все это лишь компромисс. Если завтра, чего я опасаюсь, Герен серьезно вырвется вперед, большинство деятелей настоящей культуры могут приготовиться к худшим временам. Всем будут править деньги и выгода.
Эрван бледнеет и поднимается:
— Я вам — о культуре, а вы мне — о выборах. Ваша представительская демократия готова отдать Богу душу, правые-левые, все они в агонии, наша цивилизация находится в состоянии клинической смерти. Я кричу вам, что нам не хватает великих голосов, которые в совершенных формах театра, литературы, живописи, кино смогли бы придать этому факту универсальное выражение. А вы талдычите мне о первом туре президентских выборов. Представители культуры в этой стране поддерживают непристойные связи с политическими деятелями, и это затуманивает им мозги. Вы мне отвратительны. Сильви, идем спать.
По дороге к красному флигелю Сеф шепчет:
— Зачем так вызывающе?
Эрван молчит.
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Когда Парис входит в небольшое кафе пятнадцатого округа, Перейра уже там. Перед ним на стойке развернут «Журналь дю диманш», в правой руке чашка. Мужчины приветствуют друг друга. Заказывается вторая чашка кофе.
Перейра складывает газету и пристально разглядывает своего шефа:
— Не скажу, что блестяще выглядишь. Плохо спал?
Парис кивает.
— Праздник дома?
— Всю ночь ворочался. — Парис одним глотком допивает кофе и делает знак бармену. — Еще один. — Они умолкают. — Возвращаясь домой, я всякий раз спрашиваю себя — зачем? — Снова воцаряется молчание. Приносят кофе. Парис берет чашку. — И, честно сказать, мне плевать. Я устал. — Он поворачивается к своему заместителю. — Тебя шокирует, что я тебе об этом рассказываю?
Перейра — примерный отец семейства и счастлив в браке. Он мог бы много сказать о том, что это такое. Но жизнь и профессия научили его, что в этом вопросе советы часто совершенно бесполезны.
— Мой старший сын до сентября на практике в Англии, если хочешь, я могу дать тебе ключи от его квартиры.
Парис качает головой, его лицо светлеет. Звонит мобильник. Контора.
— Слушаю!
Проходит несколько секунд, потом в течение примерно двух минут Парис обменивается со звонившим обрывками фраз, после чего телефон возвращается на свое место в карман, откуда и был извлечен.
Фишар только что пришел в контору.
— В воскресенье утром? Его тоже жена достала?
Парис иронично скривился:
— У него информация. На Субиза.
— Уже?
— Там, в Бово,[3] работают как заведенные. Примерное проворство.
— Ты просто воплощение пессимизма. И что говорят шпионы?
— Субиз на хорошем счету и всякое такое вплоть до его прикомандирования к службе безопасности Комиссариата по атомной энергетике. Работал он там три года. В министерстве нет никаких его личных вещей и, соответственно, ноутбука, после его ухода даже следа не осталось. Так они, по крайней мере, утверждают.
— Это все?
— Нет, было приведено множество имен возможных недоброжелателей. Большинство связано с последним местом прикомандирования.
— Теперь все?
Парис кивает.
— Да, не разживешься.
— Странновато для человека, прослужившего в конторе двадцать лет, из которых двенадцать в Центральном разведывательном управлении.
— Что ты об этом думаешь?
— Что пока мы предоставим Тома нарыть все, что он сможет, про официальных недоброжелателей. Я перезвоню ему, когда мы выйдем из кафе. — Пауза. — А на самом деле, как ты думаешь, с чего бы это вдруг тебя вот так внезапно приняли в воскресенье утром?
— Чтобы простой офицер службы безопасности был принят главой Комиссариата по атомной энергетике? — Перейра пожимает плечами. — Меня теперь ничего не удивляет. Я тебе уже говорил, я не такой, как ты, я не…
— Пессимист, знаю. — Морщины на лице Париса впервые за утро разгладились. — Давай зайдем к Кардона. Ну, хоть что-то сделаем. Фишар, судя по всему, не оценил наших утренних действий. Ему бы хотелось постоянно быть в курсе. Значит, на встречу с атомным королем, но без фанатизма.
— Ты же меня знаешь. Я всегда с почтением относился к хозяевам.
Парис снова улыбается. Расплачивается за три кофе и спешит за Перейрой на улицу Леблан.
Перейдя ее, они оказываются у входа в официальную штаб-квартиру комиссариата.
Охранник открывает перед ними тяжелую дверь, запертую на двойной оборот ключа:
— Входите, господа, вас ждут. — Голос отдается эхом в пустынном вестибюле. Охранник проверяет удостоверения личности, затем провожает полицейских к лифту.
Седьмой этаж. Длинный коридор, ни единого звука. Они проходят через первое помещение — три пустующих рабочих места, вероятно, здесь сидят штабные патрона — и останавливаются перед второй дверью. На этот раз охранник стучит и застывает в ожидании ответа.
Через дверь до них доносится строгий голос:
3
На площади Бово находится Министерство внутренних дел.