Страница 45 из 57
2
Никто не перебивал Роуленда, пока в библиотеке дома Рейчел он рассказывал о своей первой встрече с Уиллом Драммондом.
Но Томас видел, что мать начинает беспокоиться. Она внимательно слушала о том, как пошло ко дну «Потерянное счастье», как выжившие добрались до Сокрушенной отмели, о решении Евы Соррентино. Теперь она хотела, чтобы Роуленд поведал ей о самом Уилле.
– Он не рассказывал тебе о своей жизни до того, как вы встретились? – спросила она. – Я надеялась, что ты знаешь что‑нибудь об этом.
– Я как раз к этому перехожу, – ответил Роуленд, улыбаясь ее нетерпению. – На самом деле, только после того, как мы покинули Сокрушенную отмель и добрались до Галифакса, он впервые рассказал мне что‑то о себе. Нас поселили в старом отеле, где мы ждали расследования кораблекрушения. Все, что я сейчас расскажу тебе, случилось, пока мы были там. Нам пришлось ждать расследования несколько дней, и мы много разговаривали, в основном сравнивая наши воспоминания о случившемся на «Потерянном счастье». Но когда Уилл узнал меня поближе, он стал откровеннее.
– Прошу тебя, пожалуйста, расскажи, о чем он говорил, – взмолилась Рейчел.
Роуленд сделал глоток бренди.
– Уилл не был любителем приукрашивать события, – сказал Роуленд. – Он рассказывал только голые факты, и мне самому приходилось угадывать, что он думает. Несомненно одно: у него была тяжелая жизнь…
Роуленд и Уилл сидели в своей комнате в отеле «Макларен». Был дождливый вечер. Они поели рыбы с картошкой, и теперь распивали бутылку дешевого виски. Роуленд рассказывал Уиллу о своей жизни все – и о причинах путешествия в Англию, и о возвращении теперь к той неопределенности, которая ждет его дома.
Быть может, причиной было виски, но Уилл расслабился, и Роуленду не составило труда вызвать товарища на разговор о его собственной жизни.
Он родился в горах, сказал Уилл, недалеко от того места, где Роуленд впервые увидел его в поезде; в маленькой шахтерской деревушке под названием Тарбрай, в самом обыкновенном шахтерском доме. Его отец работал на поверхности – у него были больные легкие после долгих лет работы в забое. Когда Уилл был совсем маленьким, он всегда уже лежал в постели, когда отец возвращался ночью с работы, раздевался по пояс и мылся над кухонной раковиной. Жена вытирала его перед камином. У нее были не в порядке нервы, и она мало общалась с людьми, кроме своего мужа и сына. Они никогда много не разговаривали. Уилл ни разу не слышал, чтобы кто‑нибудь из них даже песенку мурлыкал, и ему было удивительно, когда другие люди насвистывали или пели так, будто музыка для них естественна.
Уилл пошел в тарбрайскую школу, но учился не слишком хорошо. Само собой разумелось, что он, как и все мальчики деревни, станет шахтером, когда ему исполнится тринадцать. Именно так Уилл и сделал – вместе со всеми своими одноклассниками.
Когда мальчикам в первый раз пришлось спускаться на шахтовом подъемнике, они этому не сильно обрадовались. Все знали об одноногих мужчинах в Мюиртоне. Но в подъемник все равно заходить пришлось. Они спустились так быстро и остановились так резко, что Уилл подумал – его желудок вывернет наизнанку.
Теперь мальчики находились на глубине пяти тысяч футов под землей, и там было так тепло, что пришлось снять куртки.
– Теперь вы знаете, на что похож ад, – сказал бригадир новичкам. Тоннель был темный, но через каждые двадцать метров висели керосиновые лампы, и они могли не спотыкаться о рельсы, по которым перевозят уголь. Люди не снимали касок; у новичков их еще не было.
Все пошли к забою; бригадир сказал, что это до него от ствола шахты миля. Уилла это не испугало, хотя штольня была высотой в пять футов. Но даже в тринадцать лет Уилл был ростом пять футов восемь дюймов, и это значило, что ему пришлось идти согнувшись. Примерно через пять минут у него от усилий заболела спина. Боль была так сильна, что он подумал – его стошнит.
Кто‑то закричал:
– Осторожно!
Уилл перепугался, резко поднял голову – и ударился ею о потолок. То же произошло и с остальными новичками.
Шахтеры смеялись над ними от души. Каждый год они проделывали этот трюк с новичками, пока тем еще не выдали каски. К этому моменту Уилл был весь в поту, и его тело страшно болело. Некоторые рыдали. Бригадир назвал их плаксами и сказал, что их уволят, если они не пойдут вперед.
Этот путь показался Уиллу самым долгим в его жизни, хотя длился всего полчаса.
Новичкам в первый день не пришлось выполнять никакой работы. Они должны были только смотреть на то, что происходит, и понимать, чем будут заниматься всю оставшуюся жизнь. Сначала мальчики смотрели на крепильщиков, которые ставили деревянные опоры, поддерживающие свод. Потом – на вентиляционщиков: эти носили канареек в клетках и следили за чистотой штреков и штолен от газов, вызывающих взрывы. Бригадир объяснил новичкам, как легко здесь умереть. Каждый должен полагаться на других.
Тяжелее всего приходилось самым сильным шахтерам в угольном забое. Большую часть времени они стояли на коленях и сверлили дыры для динамита, потом вырубали уголь. У всех зарплата зависела от выработки.
Уилл не понимал, сколько теперь времени, но скоро положенные часы прошли, и шахтеры отправились в долгий путь обратно к подъемнику. Все новички до смерти этого боялись. Уилл одеревенел за долгий день и думал, что будет просто не в состоянии проделать обратную дорогу. Но сознание того, что они идут домой, помогло, и Уилл смог справиться с болью. Бригадир сказал, что пройдет неделя или две, пока новички привыкнут ходить, согнувшись в три погибели.
Потом все наконец дошли до подъемника и петардой вылетели на поверхность. Как же прекрасно стоять прямо и дышать свежим воздухом! Отец Уилла, страшно довольный, встречал его наверху.
Уилл проработал в тарбрайской шахте пять лет, по шесть дней в неделю. Время года не имело значения, потому что под землей был только один сезон – темное жаркое лето. Уилл не находил спасения даже во сне: ему снилось, что он внизу, в шахте. В общем и целом жизнь Уилла состояла из сплошной тьмы, пота и угольной пыли, першения в горле и ушибов на руках и ногах. Иногда на работе мужчины смеялись и шутили, но где‑то на задворках сознания их не отпускали тревожные мысли о взрывах газа и о том, что они могут быть погребены заживо. Уилл подозревал, что все шахтеры чувствовали себя так же, как он, но никто и никогда об этом не говорил, даже когда случались аварии. Разве у простого рабочего человека есть выбор?
Однако скоро Уилл узнал, что жуткие вещи могут происходить и на земле, на свежем воздухе.
Одним дождливым утром, в пятницу, Уилл с отцом ушли на шахту, как обычно, в половине пятого. Мать была чем‑то расстроена – с ней это часто случалось, но они никогда не знали, почему, – и отец, уходя, погладил ее по руке, чтобы подбодрить. Мать стояла у окна, отодвинув штору, и смотрела, как они уходят. Ее черно‑белая кошка Минди сидела у нее на плече.
Днем, в половине четвертого, отец и сын пришли домой с работы. Дождь прекратился, но день был хмурый – один из тех, когда наверху не намного светлее тоннеля в двадцати тысячах футов под землей. Отец Уилла открыл дверь и сразу понял – что‑то не так: он не почувствовал запаха еды. Они быстро осмотрели весь дом. Минди спокойно спала в кресле, но матери Уилла нигде не было. Отец и сын поспрашивали соседей, но те тоже ее не видели.
Разделившись, отец и сын обыскали весь город; потом Уилл пошел на пустошь. Он встретил Хэйворта, кривоногого пастуха с двумя колли. Хэйворт сказал, что несколько часов назад он видел женщину, которая проходила по пустоши недалеко от того места, где он пас скот.
– Около моста Тибби, – сказал пастух. Уилл понял, что это значит.
Он вернулся за отцом, и они вместе пошли на пустошь. Быстро идти они не могли из‑за больных легких отца. Старый мост был примерно в миле к востоку, среди холмов; он шел через глубокое ущелье, на дне которого текла быстрая речка – излюбленное место рыбаков из всех окрестных шахтерских городков, любителей форели. Но испокон веку этот мост был еще и излюбленным местом самоубийц.