Страница 10 из 21
– Если не застанете меня, вот мой домашний адрес, – живо откликнулся Сазерленд. – Я буду здесь до восьми вечера.
И, не сказав больше ни слова, врач снова углубился в свои изыскания.
Питт положил визитную карточку на мраморный стол с адресом полицейского участка на Боу-стрит и вышел, чтобы приступить к расследованию.
Прежде всего надо было узнать, действительно ли Стаффорд имел намерение вернуться к делу Блейна – Годмена. Раз он потрудился потратить время на встречи с Джошуа Филдингом и Девлином О’Нилом, значит, он, по крайней мере, обдумывал такую возможность. И зачем ему было сообщать кому-либо, кроме Тамар, что дело должно оставаться закрытым? У него явно могли быть другие соображения.
Но, может быть, Ливси прав и Стаффорд хотел только доказать раз и навсегда, что Годмен виновен и никаких вопросов по делу и предположений насчет ошибки быть не должно? Сомнения, как бы ни были они понятны, основаны на эмоциях и былых привязанностях; они могут возмутить общественное сознание, подорвать его уверенность в справедливости закона и неукоснительной объективности судопроизводства. Когда же закон не пользуется непререкаемым уважением, от этого страдают все граждане страны. И Стаффорд, который хотел добиться всеобщего уважения к закону, поступил естественно и благородно.
Однако, вновь утверждаясь в том, что Годмен виновен, и оправдывая еще раз закон в глазах Тамар, не мог ли судья выявить какую-то неправильность в ведении того дела? Не боялся ли он, что есть еще некто виновный? Но в чем? Тоже в преступлении? В каком-то тайном, личном грехе? Может быть, теперь ему казалось, что дело гораздо сложнее и что в нем было замешаны двое?
Как ни прискорбно, расследование следует начать с вдовы. Вот почему Томас сейчас медленно шел по тротуару рядом с элегантными леди, направлявшимися к портнихам и модисткам; слугами, спешащими с поручениями, мелкими служащими и торговцами. Утро было колючим, морозным, бодрящим; улицы полнились стуком лошадиных копыт по булыжной мостовой, шумом колес, криками кучеров, зеленщиков, мусорщиков, мальчиков-газетчиков, бродячих артистов, распевавших скандальные куплетцы и песенки из водевилей.
Питт подозвал экипаж и дал кебмену адрес улицы, где находился особняк Стаффорда – Брутон-стрит, недалеко от Беркли-сквер, – который сегодня утром ему вручил дежурный с Боу-стрит. Он откинулся на спинку сиденья, пока кеб, подпрыгивая на неровностях мостовой, катился по Лонг-акр, и стал сосредоточенно обдумывать вопросы, на которые ему хотелось бы получить ответ.
Хуже будет, если окажется, что смерть судьи не имеет никакого отношения к делу Блейна – Годмена. Тогда, учитывая, что Стаффорд в последнее время не был связан ни с каким другим судебным делом, причина его смерти может крыться в чем угодно. Личная месть, семейные проблемы, что-либо связанное с женой, большие деньги…
Завтра, конечно, кое-что прояснится – по крайней мере, если Сазерленд найдет следы опиума в теле судьи и во фляжке. Если же Стаффорд умер от некоей болезни, о которой никто прежде не знал, если его лечащий врач сможет дать внятное объяснение прискорбному событию, ну, тогда Томас с радостью забудет об этом деле. Однако то была лишь надежда, брезжившая где-то на задворках сознания.
Отыскать дом судьи было нетрудно: на входной двери висели траурные венки, а на опущенных шторах – черные ленты. Бледная служанка в шляпке и пальто показалась на ступеньках подъезда и направилась по тропинке к флигелю по какой-то хозяйственной надобности. Лакей с черной повязкой на рукаве внес ведро с углем в дом и закрыл за собой дверь. Дом был явно погружен в скорбь по усопшему хозяину.
Томас заплатил кебмену и подошел к входной двери.
– Да, сэр? – подозрительно спросила горничная, осматривая Питта с явным неодобрением.
На первый взгляд инспектор выглядел как бродячий торговец, даром что ничего не продавал, однако в его манере держаться сквозила уверенность в себе, даже высокомерие, которые заставляли принимать его всерьез. К тому же горничная была обескуражена и подавлена печальным событием. Да и все служанки в доме ходили с мокрыми глазами. Кухарка два раза падала в обморок, дворецкий был более сентиментален и расслаблен, нежели обычно, – очевидно, потому, что провел довольно много времени у себя в дворецкой, предварительно запасшись ключами от винного погребка; камердинер же мистера Стаффорда выглядел так, словно повстречался с привидением.
– Мне жаль беспокоить миссис Стаффорд в такое тяжкое для нее время, – сказал Питт, собрав все свое обаяние, которого ему было не занимать, – но мне необходимо задать ей несколько вопросов относительно событий прошлого вечера, с тем чтобы уладить ситуацию как можно быстрее и благопристойнее. Пожалуйста, узнайте, не сможет ли она меня принять. – Он сунул руку в карман и вручил горничной визитную карточку – мелочь, которая столько раз оказывала ему услугу.
Горничная взяла карточку, пытаясь прочесть, какого рода торговлей занимается этот тип, но не нашла на этот счет никакого разъяснения. Потом положила карточку на серебряный подносик, использовавшийся для подобных целей, и велела визитеру подождать, пока она не передаст просьбу.
Томас недолго пребывал в полуосвещеном холле с его поспешно повязанными черными лентами из крепа – вернувшаяся горничная повела его в комнату, расположенную в глубине дома, где инспектора ожидала Джунипер Стаффорд. Комната была богато отделана в теплых тонах. У дверей она была украшена ажурным узором, что придавало помещению особое своеобразие. Длинный деревянный резной шезлонг был покрыт тканым красно-лиловым пледом, а на полированном столе в вазе увядали хризантемы.
Этим утром Джунипер выглядела очень усталой и потрясенной, словно только сейчас начала понимать, что ее муж умер и что это означает большие перемены в ее жизни. В резком дневном свете кожа ее приобрела желтоватый оттенок, и были отчетливо видны ее мелкие естественные несовершенства, хотя Джунипер по-прежнему можно было назвать красивой женщиной с прекрасно вылепленными чертами лица и великолепными темными глазами. Сегодня она была одета во все черное, но превосходный покрой, изящная драпировка у пояса и волна воланов на груди делали платье модным туалетом, который ей очень шел.
– Доброе утро, миссис Стаффорд, – официально поздоровался Питт, – мне очень неприятно беспокоить вас снова и так скоро, но есть вопросы, которые я не мог задать вам вчера вечером.
– Разумеется, – поспешно ответила она, – я это понимаю, мистер Питт. Не надо мне ничего объяснять. Я достаточно долго была женой судьи, чтобы отдавать себе отчет в том, что есть закон. Он… еще, конечно, они еще… не сделали… – и она замолчала, не в силах произнести отвратительное слово.
– Нет, еще нет, – Питт избавил ее от необходимости произнести слово «вскрытие», – но полагаю и надеюсь, что с этим будет покончено к вечеру. Однако до этих пор я хотел бы выяснить, зачем мистер Стаффорд встречался с мистером О’Нилом и мистером Филдингом. – На лице его отразилось недоумение. – Понимаете, мне невдомек, собирался ли он пересматривать дело Блейна – Годмена или просто хотел узнать какие-то дополнительные доказательства вины Годмена, чтобы убедить мисс Маколи в бессмысленности ее крестового похода.
– Так все-таки это вы занялись расследованием? – спросила вдова, все еще стоя, положив руку на красно-лиловый шезлонг.
– Да, мне поручили его сегодня утром.
– Я рада. Было бы тяжелее встречаться с тем, кого я не знаю.
Это был комплимент в деликатной форме, и Томас принял его, поблагодарив хозяйку дома приветливым взглядом.
Джунипер подошла к камину, где над полкой висела удивительно хорошо написанная картина голландского мастера – коровы на осеннем пастбище, залитом мягким золотистым светом. С минуту она смотрела на картину, прежде чем повернулась к инспектору.
– Что я могу вам рассказать, мистер Питт? Муж не делился со мной своими планами, но из его слов можно было сделать вывод о довольно обоснованном намерении вернуться к пересмотру того дела. И если он действительно… был… убит, – она с трудом сглотнула, так трудно было это выговорить, – тогда я вынуждена признать, что убийство имеет отношение к тому делу. Ужасному, зверскому, кощунственному. Оно вызвало яростное общественное возмущение. – Джунипер вздрогнула и поджала губы, словно вспоминая, что тогда происходило. – Но вы сами должны помнить его. Это было во всех газетах. Так мне рассказывали.