Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 47 из 90

Ухают невидимые птицы. Чавкают в тине гигантскими перепончатыми лапами пугающего вида ящерообразные монстры: динозавры не динозавры, драконы не драконы. Ужас – зубастый и чешуйчатый. Шипят из‑под кочек двух‑ и трехглавые змеи. Перепархивают с одного призрачного ночного цветка, источающего дурманящий аромат, на другой умопомрачительной красоты бабочки с крыльями размером с ладонь. Но не дай бог, залетит этакая красота в окно – за пару минут крови высосет достаточно, чтобы ты потерял сознание.

В десятке шагов передо мной заканчивается сектор. Полное впечатление, что отрезали по прямой линии два куска от разной местности – болота и густого дремучего леса, – механически совместив их на плоскости. Наша машина – на болотной стороне.

Мы сбились с дороги, неверно поняв объяснения местного жителя. Долгий путь по открытой жалящему солнцу насыпи истомил. Блеснула впереди вода – как же велика была наша радость! Ты уже на ходу начинала расстегивать блузку, предвкушая купание.

Увы, то оказалась не река и даже не озеро. Мы вышли к бесконечным, куда ни глянь, болотам. Нет больше сил искать другое место по нестерпимой жаре, и, обнаружив поросший причудливо извитым кустарником островок, валимся, срывая одежду, на кинутое в топкую зелень покрывало – остывать в тени.

Не так давно начались наши встречи наедине, я еще робею. Твоя ласка волнует и удивляет одновременно. Не привыкла ко мне и ты, повторяешь раз за разом:

– Так не бывает… Это все на самом деле?

Там впервые и поссорились. Спешно собираясь уходить, ты глубоко порезала осколком палец и рассерженно вырывала его, сопротивляясь моим попыткам слизать кровь с раны и перевязать ее тут же оторванной от чего‑то тряпочкой. Негодующая, не желающая принимать мою помощь, ты и в гневе была прекрасна…

Назавтра долго писал покаянное письмо. Дописался до того, что расплакался прямо на рабочем месте. Письмо порвал и, сдав дежурство, отправился к твоему дому – упасть в ноги, вымаливая прощение. Встретились, едва не столкнувшись, у порога. Простила. Палец, зажив, так и остался деформированным. Зашить бы следовало…

Но это было давно и в другом мире, который уже начал подергиваться в сознании легким флером нереальности. Жил ли я там, в самом‑то деле? Иль то был сон, а мне и не выпадало никогда счастья иметь любимую, любящую жену, троих детей, бесконечно радовавших своими неисчерпаемыми веселыми затеями? Примерещился ль мне маленький садик, зеленый домик под шиферной крышей, две шаловливые рыжие собаки и мудрый, всепонимающий кот, тихо мурлыкавший убаюкивающие песенки?

Тру ладонью область занывшего сердца. Ни до чего хорошего такие мысли не доведут. Тех, кто много об этом думал, в здешней психиатрической лечебнице скоро уже на пол класть будут от недостатка коек. Или новый корпус выстроят.

Закуриваю, пытаясь отогнать табачным дымом мысли о прежней жизни, а заодно и собравшихся отведать моей кровушки москитов. Смотрю на часы. До утреннего перемещения еще семь минут.

– Шура! – зовет меня водитель. – Идите кофе пить!

Принимаю горячий пластиковый стаканчик, отхлебываю обжигающий душистый напиток. Патрик наполняет себе из термоса бригадную кружку, спертую кем‑то в ныне несуществующем психдиспансере. Мой водитель, в недавнем прошлом стрелок бронетранспортера, так и не научился обращаться ко мне на «ты». Хорошо хоть, уставное «разрешите обратиться» забросил да «сэр» произносит лишь, когда волнуется.

– Спасибо. С удовольствием. А пожевать нечего?

Патрик шарит за пассажирским сиденьем, выбрасывает на капот пару свернутых рулончиком лент, которыми мы «фиксируем» (а попросту – связываем) беспокойных больных, и находит пакет с полубатоном копченой колбасы.

Стелю пакет на сиденье, достаю из‑за голенища мягкого сапога (прибыл я в этот мир в кроссовках, но они давно уже расползлись и были отправлены в помойку) тяжелый длинный нож – боевой трофей, отобранный у пациента, усиленно желавшего попробовать им прочность моего ливера. Строгаю колбасу небрежными ломтями – чем не завтрак?

Зазвенело в ушах, кругом пошла голова, чуть не давлюсь пережевываемым куском, – никак не научусь безболезненно переносить перемещения. Ну‑ка, куда нас занесло?

Местоположение дневного светила не изменилось – стало быть, мы все на той же стороне и утро по‑прежнему остается утром. А вот вместо леса – стена городских кварталов. Не подарок. В городе всегда работы невпроворот. Скоро диспетчеры разберутся с новой картой местности и выдадут мне пару мешков очередных проблем. Надо заканчивать трескать поскорей, покуда еще нас не ищут.

– Зенит‑Спецперевозка, ответь Зениту!

«Зенит» – позывной базы. «Спецперевозка» – это я. Диспетчеры почему‑то решили, что «спецперевозка» в качестве позывного благозвучнее нашего действительного названия. На бригадном жетоне, официально подтверждающем мой статус, значится «П/П‑1», то есть Психиатрическая Перевозка, первая бригада. Она же последняя. Она же единственная. Новая служба пока что. Решение организовать ее принято недавно, здешняя администрация не успела еще отловить и затащить сюда из нашего мира на эту грязную работу кого‑либо, кроме меня. Есть, правда, несколько бригад соматической и инфекционной перевозки. Но у тех – свои заботы.

– Я Спецперевозка, слышу вас, Зенит.

– Вы у Семи Ключей?



– Точно так.

– Перед вами сектор… Записывайте…

Ого, аж шесть человек! Надолго возни хватит.

– …всех в стационар. Предлагаемый маршрут… Все поняли, Спецперевозка?

– Спасибо, Раечка.

– Кушайте на здоровье.

Глава вторая

Один, два, три… Невежливо подпихиваю коленом в зад четвертого, непозволительно долго раздумывающего, лезть ли ему в салон. А то надумает чего, не ровен час!

Этот сектор вчера окучивала доктор Рат – я узнаю ее красивый мелкий почерк на путевках. Пишет она удивительно разборчиво, что для врача – редкость.

Каракули медиков, как правило, представляют собой шедевры неудобочитаемости. Старшим врачам смен на «Скорой» по совместительству приходится исполнять обязанности штатного криптографа. А психиатры всегда отличались особыми достижениями в искусстве тайнописи.

Дома один из моих бывших коллег – тот, который работал дольше всех, отписывал карты, приходившиеся не по зубам даже многоопытному начальству. После каждого выезда меня неизменно затаскивали в кабинет старшего доктора, совали под нос сданные моим врачом иероглифы и требовали перевести на общедоступный язык, на что я столь же неизменно отвечал: «Извините, по‑арабски не понимаю». После бесплодных попыток выдавить из меня хотя бы поставленный диагноз мне даровалась свобода – до следующего вызова, после которого все повторялось сызнова.

Карточки же госпожи Рат вполне понятны, несмотря на то (а может быть, именно потому) что она не человек. Внешность ее может повергнуть в изумление непривычного зрителя, что, впрочем, не мешает ей прекрасно исполнять свои служебные обязанности, как и паре десятков других иномирных существ, прижившихся на нашей станции «Скорой» в разных должностях.

Иномирных, конечно, с моей точки зрения. Для коренного населения этого мира я сам – пришелец, хоть и не слишком от них отличаюсь внешне. Правда, соотношение коренных жителей и эмигрантов здесь примерно такое же, как индейцев с прочими американцами. Разве что местных в резервации не отселили.

Пятая – беременная дама с мелким птичьим личиком. Срок немал – округлый животик, который она носит с присущей только беременным изящной горделивостью, высотой почти до грудины. Через пару‑тройку недель рожать. Мельком смотрю в путевку: «Утверждает, что беременна от короля Иордании».

Переспрашиваю:

– Лапусь, а как зовут иорданского короля?

– Откуда я знаю?!

– Так ты ж от него беременна.

– Кто вам это сказал? Глупости какие!

– Доктор пишет… А что, разве нет?

– Нет. Вот мой муж. – Указующий жест в сторону водителя. Патрик постепенно краснеет. Опыта у него уже достаточно, чтобы не отвечать на такие заявления, но еще мало, чтобы вовсе на них не реагировать.