Страница 48 из 58
«Раз!.. Раз!..» — начал он хлестать их стеком по лицам.
Китайцы лишь жмурились от ударов, но стояли спокойно.
— Скидайте, мерзавцы, штаны! — приказал им есаул.
Китайцы не поняли его.
— Скидайте штаны! — злясь, повторил он. — Скидайте!.. Спустите им штаны! — крикнул он надзирателям.
Те подбежали к китайцам и расстегнули крючки у их брюк. Штаны упали, оголив желтые, худые, волосатые ноги.
— Лечь на пол! — приказал есаул.
Китайцы покорно вытянулись на полу. Надзиратели завернули им рубахи на спину.
— Люсенька! — захохотал офицер. — Смотри, девочка, сейчас будет самое интересное представление… Я ж тебе обещал… Конвойные!.. Позвать сюда конвоиров!
Вошли четверо казаков, в числе их и мой бывший друг детства, Кодька Бирюков. Теперь на погонах Никодима белели лычки младшего урядника, полученные, видимо, за расстрел Брыкина и других арестантов.
— Всыпать китаезам шомполов! — сказал им есаул. — Да, совсем забыл. Коновалов! — вспомнил он об арестанте, стоявшем рядом. — Ты говорил, что против большевиков пойдешь. Так вот я сейчас проверю, как ты пойдешь против них. Бери шомпол!.. Бери, говорю!.. Сыпь горячих ходям. А потом погляжу, может, и освобожу тебя из тюрьмы… Ну, чего, сволочь, стоишь, не берешь шомпол?.. Бери!.. Бей китайцев!..
— Сам ты сволочь, — спокойно сказал Коновалов.
Мы обомлели, пораженные такой необычной переменой в поведении арестанта. Разве б кто из нас посмел такое сказать есаулу? Обомлел и есаул. Он даже сразу не поверил своим ушам.
— Что-о? — переспросил он. — Кого ты обозвал сволочью?
— Тебя, гада белопогонного! — тонко взвизгнул Коновалов. — За что я должен их бить шомполами?.. А-а?.. Да я допрежде тебя, гадюку, убью, чем их бить!.. Я тебе, дураку, брехал, что я иногородний… Я само настоящий донской казак. Служил в первом советском казачьем полку и немало вас, белых гадов, изничтожил… Жалею, подлюка, что ты мне не попался, срубил бы те голову начисто, как кочан капустный… О-о, проклят… — завопил он, но не закончив, закатил под лоб глаза, хлопнулся на пол и забился в припадке. На губах его появилась пена.
— Припадошный он, — проронил кто-то тихо.
Мы молчали, подавленные этим происшествием. Есаул посмотрел на бившегося в припадке Коновалова и сказал:
— Оттащите его к черту!.. Я с ним еще поговорю…
Арестанты подняли Коновалова и отнесли его к окну.
— Ну, чего стоите? — заревел есаул на конвойных казаков. — Всыпать ходям по сто шомполов!
Два казака присели на головы китайцам, а два других — на ноги. Никодим, держа шомпола наготове, выжидающе посмотрел на есаула. Я из-за спин своих товарищей с ужасом глядел на него.
— Давай! — крикнул начальник конвоя.
Засвистели шомпола.
При каждом ударе китайцы лишь вздрагивали, но не издавали ни звука. Избитых до полусмерти, их по приказанию есаула казаки вытащили во двор и расстреляли.
Подготовка к побегу
Через три дня нас из станицы Тепикинской погнали дальше на юг.
Нас перегоняли из станицы в станицу.
Однажды мне принесли передачу. Вначале я недоумевал, от кого бы это могло быть?.. А потом выяснилось, что от отца.
Отец не терял меня из виду, он двигался за нашей арестантской партией.
Как-то, встретив Никодима Бирюкова, отец рассказал ему обо мне и попросил, чтобы тот помог ему повидаться со мной. Никодим охотно согласился.
Как-то меня вызвали в караульное помещение, где находились наши надзиратели и конвоиры.
Я вздрогнул, когда, войдя в комнату, увидел среди других, конвоиров Никодима, беседовавшего с моим отцом.
— Здорово, друг, — ощерившись в холодной усмешке, протянул мне руку Никодим.
— Здравствуй, — ответил я.
— Ты чего, Александр, — сказал Никодим с укором, — небось, ведь не раз видел меня тут, а не сказался? Боишься, что ли, чудак?.. Допрежде всего я твоя родня, как-никак, а кровь у нас с тобой одна, бирюковская… Кое в чем я все-таки тебе помочь бы мог… Навроде какое облегчение сделать… Хоть ты и свихнулся, но об этом разговор особый… Тут не я тебе судья, а есть начальство и военно-полевой суд… Они разберутся, прав ты или виноват… Ну, покель поговорите тут, а я пойду, вызвал что-то начальник.
Благодаря содействию Никодима мы теперь встречались иногда с отцом в караульном помещении, беседовали минут по десять-пятнадцать.
— Может, Никодима попросить? — прошептал мне отец однажды. — Все-таки он родственник, может быть, поможет тебе бежать?
— Боже тебя упаси, папа! — схватил я его за руку. — Тогда все пропало. Ты мне вот раздобудь где-нибудь пару кокард и пару погон на всякий случай… Может пригодиться.
На следующий день отец принес мне две кокарды.
— А погон нигде не мог раздобыть, — развел он руками.
— Ладно. Обойдусь. Спасибо.
В эту же ночь нас погнали куда-то. Я не успел проститься с отцом. Меня волновало, что он теперь не узнает, куда нас повели.
Мы шли степью. Погода стояла чудесная, теплая. Справа, где-то, казалось совсем недалеко, ухали пушки. Между арестантами пошел разговор о том, что усть-медведицкий казак Миронов с отрядом красных казаков зашел в тыл белым, чтобы освободить нас.
Нашу партию лишь изредка обгоняли куда-то торопившиеся всадники.
Утро наступило тихое, теплое. Куда ни глянь — голубые сугробы только что выпавшего снега. Растянувшись длинной цепью, мы брели медленно, не спеша. Конвоиры помягчели — они не кричали на отстающих, а иногда даже сажали на подводы.
Идя позади всех, я думал, как убежать. Конвоиры растеряны, напуганы. Если не воспользоваться такой обстановкой, то едва ли представится в будущем подобная возможность.
Сзади меня устало бредет чубатый молодой конвоир.
— Приустал, браток? — спрашивает он меня сочувственно.
— Приболел немного, — говорю я.
Мы идем с ним последними, замыкая печальное шествие.
— Ты откуда, паренек? — спрашивает меня конвоир.
Я сказал.
— Соседи, — смеется конвоир. — Я с Батраковского.
— Как твоя фамилия? — спрашиваю.
— Москалев.
— Москалев?.. А это не твой родственник Александр Москалев, служит в Красной Армии?
— Брат мой.
— Брат?
— Да.
Некоторое время мы идем молча, думая каждый о своем, а быть может, и об одном и том же.
— Я знаю твоего брата, — говорю я. — Он служил в том же полку, в котором служил и я… Хороший парень… Как же это так получилось: он в красных, а ты в белых?
— А ты разве не понимаешь, как? — сердито посмотрел на меня конвоир. — Не успел с братом убежать, а меня белые вот и мобилизовали к себе… Вот и вся история.
— А хочешь к брату попасть?
— Спрашиваешь, — ухмыльнулся конвоир.
Тихо говорю:
— Ты меня проводи по территории белых, а я тебя у красных… Ладно?
Парень молчит, обдумывает. Но вижу, что почти согласен.
— Вы что переваливаетесь, как утки? — кричит сзади сердитый голос. — Гляди, как отстали!
Мы испуганно оглядываемся. Сзади верхом на лошади едет рыжеусый старший надзиратель. Мы даже и не слышали, как он подъехал.
— Быстренько, быстренько вперед, — говорит он.
Побледнев, конвоир кричит мне:
— А ну, не отставай!.. Пошел рысью!..
Я торопливо нагоняю своих и стараюсь затеряться в толпе арестантов. С досады чуть не плачу. Ведь я же видел, что конвоир был согласен бежать со мной…
Если б только не надзиратель…
В полдень мы взошли на пригорок, с которого открывалась панорама большого раскинувшегося по балке заснеженного хутора. Ко мне подошел Горшков.
— Это хутор Хорошенький, Тишанской станицы, — шепчет он мне. — Надо бежать, пока они еще не очухались.
— Но как?..
— А черт же его знает как, — говорит он. — Посмотрим. Само дело покажет.
Спускаемся с пригорка в хутор. Все улицы запружены отступающими войсками, пушками, обозами, подводами беженцев.
Мы втискиваемся в поток и, часто останавливаясь, тащимся по улице. Среди бегущих белогвардейцев растерянность настолько велика, что на нас никто не обращает внимания.