Страница 74 из 111
«Мемориальная доска в стене священного Города отмечает то место, где рыцари Готфрида проделали брешь в укреплениях сарацинов. Оно совсем рядом с воротами Ирода, в которые спустя 889 лет вошли мы с Сарой, ведя под уздцы наших коней. Мы пробирались узкими улочками города мимо мелочных торговцев и рядов маленьких лавчонок. Я уверен, что средневековые паломники сразу узнали бы этих продавцов сувениров, сующих под нос прохожим лотки с товаром и предлагающих свои услуги».
Местом последнего упокоения герцога Готфрида стал храм Гроба Господня. Когда его избрали правителем побежденного города, он взял себе скромный титул защитника гробницы Христа. Спустя год он скончался в Священном Городе от лихорадки: тяготы долгого путешествия непоправимо подорвали его здоровье.
Большая часть храма Святого Гроба была уничтожена пожаром в 1808 году, и усыпальницы Готфрида больше нет. В эпитафии, выбитой на надгробном камне, сообщалось, что здесь покоится «славный Готфрид Бульонский, который завоевал всю эту страну во имя христианской веры».
Предыдущим летом, когда Тим с Сарой проезжали через маленькую болгарскую деревушку, из какого-то дома вышла хромая старушка в черном платье. Она вложила в ладонь Тима три мелкие монетки и попросила: «Оставьте их у гроба Христа».
«И вот, много месяцев спустя, я пригибаюсь, чтобы войти в маленькую часовню при храме Гроба Господня, и бросаю эти монетки в ящичек для пожертвований. Наше путешествие наконец завершено».
Лежа на смертном одре в Иерусалиме, герцог Готфрид призвал к себе одного из рыцарей и подал ему небольшую шкатулку, велев отвезти ее в Бельгию и открыть по прибытии в его замок.
Рыцарь исполнил просьбу. Стоя на крепостной стене, он открыл шкатулку и увидел внутри горсть семян. Их унесло ветром, и они упали вниз, во двор замка, в трещину между громадными каменными плитами.
Каждый год в июле здесь расцветают маленькие гвоздики, подобные бледным и нежным цветам далекого Иерусалима.
Юрий Супруненко
По заветам Корана и зову сердца
«Я ВЫШЕЛ ИЗ ТАНЖЕРА…»
«Во имя Аллаха милостивого, милосердного…» — мертвую тишину Сахары пронизывает певучий голос имама. Рядом с имамом, вдоль прочерченной линии на песке, стоят неровным строем мужчины и юноши, обратившиеся лицом в сторону Мекки. — «Направь нас по верной дороге, которой идут благословенные тобой… и не дай сбиться с пути», — заканчивает имам молитву словами из Корана. Караван готов к выходу. Люди опускаются на колени, кланяются, вдавливая лбы в песок.
В утренней прохладе караван вытягивается в цепочку. Верблюды, связанные в линию, ждут сигнала к движению. И вот предводитель дергает за недоуздок главного верблюда, и со звоном сковородок и чаш караван длиной в полмили, раскачиваясь, будто с неохотой, выступает в путь.
Главный в группе, Идрис Дауд, одет, как и его дед, водивший паломников, в длинные голубые одежды туарегов и черный тюрбан с накидкой, закрывающей все лицо, кроме глаз. На ремне через плечо свешивается длинный широкий меч в пыльных красных ножнах. Когда Идрис отлучается, чтобы осмотреть животных и тяжелый груз соли, он передает Томасу Эберкромби веревку от переднего верблюда и к удивлению того сопровождает это следующим наставлением:
— Только не останавливайся. А то весь день нам придется разбирать сбившуюся кучу.
Особые чувства охватывают сегодняшнего человека, когда он ведет за собой 400 верблюдов к пустынному горизонту, соединяющему пески и небо. Почти так, как это было в XIV веке, во времена необычного путешествия Ибн Баттуты и арабских ночей, караванов и гаремов, плавающих по морю одномачтовых доу и вертлявые дервишей. То был мир разбойников и войн, когда главным оружием были лишь лук и стрелы, мир султанских пиров и фокусов факиров. Многое из этого дожило и до наших дней.
Уже знакомый нам Томас Эберкромби к этому времени успел побывать во многих районах мира, двигаясь по пути Ибн Баттуты. Теперь он пересекал Сахару и вышел на финишный отрезок. Как и многие столетия назад, этот траверс проходил по землям с различными культурами, объединенными единой верой — исламом.
За 29 лет бесконечных скитаний Ибн Баттута, этот пилигрим, придворный политик, дипломат, юрист — все в одном лице — пересек два континента, прошел 75 тысяч миль (кстати, втрое больше, чем Марко Поло) по территории нынешних 44 стран. Его дневники, проникнутые духом своего времени, свидетельствуют об опасностях и трудностях пути, о богатстве стран и приключениях за время долгого путешествия. А началось все еще в Марокко, когда ему было всего лишь 21 год…
«Я вышел из Танжера, где родился, 13 июня 1325 года с намерением совершить паломничество в Мекку. Я отправился в одиночестве, без товарища, дружба которого развлекала бы меня в пути, без каравана, которому мог был присоединиться, меня побуждала решимость, и сильное стремление души, и страстное желание увидеть благородные святыни. Я твердо решил расстаться с друзьями — мужчинами и женщинами, покинуть родину, как птица покидает свое гнездо. Родители мои были тогда еще в узлах жизни, и я, так же как и они, перенес много скорби, покинув их…» Так начинается арабский манускрипт Ибн Баттуты «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий» с ломкими от времени страницами, хранящийся в Национальной библиотеке в Париже, которому уже 630 лет. Автор назван его полным именем — шейх Абу Абдуллах Мухаммед Ибн Абдуллах Ибн Мухаммед Ибн Ибрахим ал-Лавати. «Ал-Лавати» означает «бербер из племени лавата».
Горечь расставания была еще и оттого, что отец, известный человек в Танжере, шейх и судья, дав сыну прекрасное по тем временам образование, готовил его отнюдь не для участи странствующего пилигрима, Ибн Баттута знал наизусть Коран, в совершенстве овладел искусством каллиграфии, провел годы напряженной учебы в медресе, где преподавалась арабская грамматика, риторика, стихосложение, логика и право, принимал участие в горячих диспутах по спорным вопросам богословия, ночами просиживал над рукописями мудрейших мужей. И отец видел его уже облаченным в черное платье кади — судьи. Но судьба распорядилась иначе…
Ни одного прижизненного изображения знаменитого путешественника не сохранилось. Потому так различны портреты Ибн Баттуты, написанные современными марокканскими художниками и выставленные ныне в Культурном центре Танжера. На большинстве полотен Ибн Баттута изображен в марокканском плаще с капюшоном, в руках — посох путника, пристальный взгляд, борода… Борода — единственная деталь его внешности, о которой нам точно известно из его собственных записок.
Танжер, город-страж, всегда имел стратегическое значение. Потому и переходил периодически из рук в руки. Им правили финикийцы, римляне, племена вандалов, арабы, испанцы. Понятно, рассказы заезжих купцов, солдат, капитанов возбуждали страсть к путешествиям у молодого Ибн Баттуты. Сам он отмечает, что какое-то сверхъестественное чувство звало его в дорогу. И зов этот он слышал до самой Суматры — крайней точки своих странствий.
Учеба уже подходила к концу, когда он решил отправиться в 3000-мильный путь в Мекку через Северную Африку. Пристраиваясь к караванам, он, пройдя за десять месяцев Алжир, Тунис и Ливию, достиг Александрии в Египте. В своих дневниках он дает описание обширных гаваней в этом порту и знаменитого Александрийского маяка, одного из семи чудес света, к тому времени уже лежавшего в руинах.
На пути к Тунису Ибн Баттуту свалил приступ лихорадки. К счастью, заботились о нем попутчики. Уже по прибытии в Тунис, он постепенно оправился от болезни, стал приходить в себя от утомительных переходов и неуютных ночлежек. И буквально сразу же танжерец своими познаниями привлек к себе внимание известных богословов. Диспуты с ними затягивались до утра, а при расставании они раскланивались с ним, как с шейхом.
Куда бы ни попадал Ибн Баттута, он везде искал образованных и набожных мусульман, которые одаривали его гостеприимством и повествовали о местных краях. Он же, в свою очередь, рассказывал им о заморских странах и делился знаниями, почерпнутыми из Корана. Искал он встречи и с благочестивыми мудрецами. В деревне Фуна, расположенной в Нильской долине, путешественник остановился в уединенном доме известного аскета и мистика суфийского шейха Абу Абдалла аль-Муршиди. И вот однажды, отдыхая ночью на кожаном мате на крыше скромной хижины, он увидел свое будущее. «Мне снилось, что я лечу на крыльях огромной птицы, — пишет Ибн Баттута, — которая несет меня к Мекке, потом поворачивает к Йемену, наконец направляется на восток и доставляет в сказочную зеленую страну».