Страница 28 из 90
Докладу капитана я нисколько не удивился: в те первые месяцы войны, случалось, не только ночью, даже днем нелегко было разобраться, где немцы, а где свои.
Но событие было радостное: вскоре оно стало известно всей бригаде и ободрило солдат.
Меня тревожило, однако, что связи со штабом корпуса не было почти всю ночь. Мы подготовили донесение о состоянии бригады, о том, что она стала малочисленной, разорвана на части, и это не могло не отразиться на ее боеспособности. Но как же передать это донесение?
— Я думаю, имеется единственный способ: добраться в штаб на мотоцикле, — предложил Аракелян. — У меня есть новенький трофейный мотоцикл. Езжу я отлично. Давайте донесение: как пуля пролечу!..
Это был отважный офицер, скромный и решительный. Он уже не раз бывал в опасной разведке, в одиночку ходил за «языком», и ему везло, как, случается, может везти только очень смелому человеку.
По моим расчетам штаб корпуса должен был находиться в лесу, около хутора Волчик. В этот хутор я и направил Аракеляна.
В крестьянской хате, которую занимал штаб, собрались офицеры. Были здесь комиссар Чернышев и Борисов. Комиссар рассказывал о первых весточках из Конотопа. Он встретил двух беженок, — каким-то чудом они прорвались через фронт и ушли дальше, на восток, на поиски эвакуированных конотопских железнодорожников. В городе они сорвали со стены приказ немецкой комендатуры и отдали его Чернышеву. Сейчас этот приказ лежал передо мной, и я читал крупные жирные строки:
1. Кто не сдаст оружие — будет расстрелян. 2. Кто не сдаст телефонные аппараты — будет арестован и расстрелян. 3. Кто будет заниматься охотой — будет расстрелян. 4. Кто не пойдет на работу добровольно — будет доставлен в полицию и понесет суровое наказание.
— Я покажу этот приказ солдатам, — взволнованно говорил Федор Филиппович. — Гитлеровцы нередко и сами агитируют фактами против фашизма. Они печатно подтверждают собственную бесчеловечность и удваивают нашу ненависть.
Под окном затрещал мотор мотоцикла, и Чернышев отодвинул занавеску.
— Аракелян?! — воскликнул он удивленно. — Да, прибыл Аракелян…
Капитан вбежал в комнату, держа у груди пакет. Сначала я подумал, что он ранен: ноги его подгибались, лицо приняло землистый оттенок. Он схватил кувшин с водой, выпил два глотка, заговорил сбивчиво:
— Танки… Очень много танков! Они развернулись в боевые порядки и уже наступают на Казацкое… За ними движется цепь немецкой пехоты. Их много. До полка. Они идут из Лизогубовского леса, со стороны Нечаевки и Гвинтового.
Не хотелось верить Аракеляну. Быть может, он ошибся? Да, немцы могли предпринять атаку с помощью подоспевших танков, но только не из Лизогубовского леса. Ведь в этом лесу все еще оборонялись наши 6-я и 212-я воздушно-десантные бригады! Где же они?..
Спросить об этом Аракеляна я не успел, — на село обрушился огонь то ли шести, то ли восьми батарей артиллерии. Пехота и танки противника ворвались в Казацкое одновременно с нескольких направлений. Завязалось ожесточенное уличное сражение.
С невысокого крылечка мы увидели, как три немецких танка медленно выкатились на площадь. Они разворачивались в сторону нашего домика. Неужели за такое короткое время гитлеровцы успели засечь местонахождение штаба? Возможно, вражеские танкисты заметили нас на крыльце?
Я спрыгнул с крыльца и лег под фундамент дома. Рядом со мной упал врач Охлобыстин. Комиссар успел пробежать во двор; еще несколько офицеров залегли вокруг дома.
Танки свернули в нашу уличку и, не ведя огня, двинулись в сторону окраины. Они прогромыхали в пяти-шести метрах от меня и вскоре скрылись за поворотом.
Я услышал чьи-то ругательства и не сразу узнал голос Охлобыстина.
— Трижды проклятые… Хорошо, что нас не заметили!
На соседней улице и чуточку дальше, на юго-западной, окраине села, непрерывно гремели пушки артдивизиона капитана Кужеля. Мы уже научились узнавать их по тембру: по-видимому, Кужель продолжал отбивать танковую атаку.
Оставаться дольше здесь, у хаты, не было смысла. Северо-западнее Казацкого начинался Лизогубовский лес. Я дал сигнал о перемещении штаба в этот лес короткими перебежками и по-пластунски. Но выйти из зоны очень плотного ружейного и пулеметного огня было почти невозможно. Мы отползли огородами метров на сотню и оказались перед вражеской пехотой. Было непонятно, когда она успела просочиться в наш тыл и сосредоточиться на довольно выгодном рубеже?
Завязалась перестрелка. Но странное дело, уже после первых наших автоматных очередей немцы поспешно отступили. Теперь я разобрался в обстановке, правда, только на этом малом участке боя. Случайно мы сами оказались в тылу у немецкого подразделения, и гитлеровцы подумали, что мы стремимся их окружить.
На месте нашей короткой остановки нас догнал связной от Кужеля. Было удивительно, как этот связной разыскал нас в зарослях конопли и подсолнуха на огородах, да еще в такой неразберихе боя. Он доложил, что через Казацкое отходит корпусной танковый батальон, которым командует майор Красовский. Батальон этот маломощен, всего восемь легких танков, но Красовский решил прийти на выручку штабу бригады: его танкисты заняли огневые позиции у отдельных домов и расстреливают наступающую немецкую пехоту.
Прикидывать соотношение сил не приходилось: против наших восьми легких танков — десятки тяжелых вражеских машин! Однако майор Красовский действовал умело и решительно. Площадь была устлана трупами немцев. Два их танка дымились около церкви.
Уже рассветало, и жидкий багрянец зари струился над селом, над грудами трупов, над горящими танками.
Танкисты Красовского дрались до последнего человека. Они нанесли противнику огромный урон, но почти все экипажи пали в неравном бою смертью храбрых.
Наш штаб благополучно выбрался на западную окраину села. Лес темнел совсем недалеко отсюда. В Казацком продолжался бой. Высоко вздымались багровые дымы пожаров. Совсем близко от нас, на том пространстве, которое мы только что пересекли, разорвалось полдюжины снарядов. Однако мы вырвались из ловушки: оставалось пройти посевами конопли до опушки, наскоро обосновать штаб, затем навести, насколько это окажется возможным, порядок в подразделениях.
Скорее к лесу… Мы идем узкой тропинкой среди высоких, в рост человека, зарослей конопли. Метрах в сорока от нас отходит наш штабной взвод охраны с тремя ручными пулеметами. Впереди небольшой взгорок с грядками лука. Эти грядки выглядят как поляна среди сплошного зеленого массива конопли. А на поляне… Да, на поляне встает цепь гитлеровцев. Они идут ускоренным шагом, держа приклады автоматов у груди.
Наши солдаты залегают и открывают по цепи огонь сразу из трех пулеметов. Близко слышится хрипение, стон. Немцы тоже залегают и отвечают яростным огнем. Все же это дает возможность штабу выиграть какие-то минуты. Мы возвращаемся к селу только что протоптанной тропинкой. Рослый чубатый сержант Сидоренко умело отражает атаку. Немцы, конечно, тоже слышат его голос:
— Бий, хлопцi, без промаху! Бачите, ïх офщер вже бовтаеться, наче порожня сорочка пiд вiтром!..
О Украина! О славный народ! Даже в такой сумасшедшей схватке твоим солдатам не изменяет юмор.
Мы снова залегаем на окраине села, и опять нас выручает спасительная конопля. А немцы наседают. Если бы они видели нас, то нам не сделать бы и десятка шагов. Нас — горсточка, а перед нами огромная сила — до полка пехоты. Гитлеровцы уже потеряли от огня трех пулеметов не менее полусотни солдат. Что же делать дальше? Я коротко советуюсь с комиссаром. Федор Филиппович говорит мне то, что я сам отлично знаю:
— Обязательно пробиться в лес.
— Но как?
— Изменить направление. Избрать другую дорогу…
— Попробуем. Только пехота противника наступает широким фронтом…
Мы отползаем к первым окраинным хатам. Крадемся вдоль длинного сарая. Впереди дорога. Проскользнуть через нее — и перед нами опять буйная зелень огородов. Этим новым маршрутом мы наверняка выйдем к лесу. Наверняка… Но из-за сарая, грохоча, выкатывается немецкий танк. За ним еще три. Они разворачиваются на дороге и начинают утюжить коноплю.