Сашенька

лето семья Цейтлиных проводила в поместье недалеко

от

Варшавского

шоссе.

Хотя

евреям

обычно

запрещалось жить в столице и иметь недвижимость, ее

папочка как-то ухитрился приобрести не только особняк

в Петербурге, но и настоящий барский дом с белыми

колоннами, земельными угодьями и парком. Лишь

крупным купцам разрешалось жить в городах, но

Сашенька знала, что ее отец был не единственным

евреем, добившимся подобных привилегий. Еще один

еврей, барон Полякофф, «железнодорожный король»,

владел дворцом князя Меньшикова — старым зданием

красного кирпича, первой резиденцией Петра Великого в

новом городе, на новой набережной, практически

напротив Зимнего.

Каждое лето Сашенька с Лалой переезжали в

деревню и отдавались собственным увлечениям, хотя

Цейтлин уговаривал их поиграть в теннис или покататься

на велосипеде. Ее мать, обычно умирающая от

невралгического кризиса, мистических болезней и

разбитого сердца, редко покидала стены своей

комнаты, а вскоре сбегала назад в город. Лала целыми

днями собирала грибы и ягоды или каталась на Алмазе,

гнедом пони. Сашенька, уединившись, читала. Она

вообще предпочитала уединение.

Прошлым летом Мендель тоже отдыхал вместе с ними.

Маленький горбун с толстым пенсне на длинном кривом

носу, с деревянной ногой, он целыми ночами работал в

библиотеке, курил самокрутки и варил турецкий кофе,

горячий пряный аромат которого наполнял весь дом. Он

жил над конюшней, трудился в библиотеке, все утро

спал, вставал лишь к обеду. Казалось, он никак не

привыкнет к лету: всегда был одет в один и тот же

засаленный темный костюм и мятую рубашку с грязным

галстуком. Башмаки его всегда были дырявыми. По

сравнению с Сашенькиным элегантным отцом и

модницей мамой он и впрямь казался существом с

другой планеты. Если он ловил на себе Сашенькин

взгляд, то хмурился и отворачивался. Выглядел Мендель

совершенно больным: землистого цвета кожа, шипящее

дыхание астматика — следствие долгих лет, проведенных

в тюрьмах и ссылке.

В семье Менделя презирали, даже родная сестра,

Сашенькина мать, избегала его — однако позволяла ему

жить у них.

— Он такой одинокий, бедняжка, — презрительно

сказала она.

Как-то раз ночью Сашеньке не спалось. Было три часа.

Лето выдалось жарким, и в ее мансарде было не

продохнуть. Сашеньке захотелось лимонаду, и она

спустилась вниз, прошла мимо портрета графа Орлова-

Чесменского, бывшего владельца этого особняка,

пятнадцати

хрустальных

павлинов

на

полке

и

дедушкиных английских часов, и оказалась в приятной

прохладе вестибюля с его бело-черным плиточным

полом. В библиотеке все еще горел свет, пахло кофе и

махоркой, которую обычно курил Мендель.

Сашенька спряталась в гардеробной, когда двери

библиотеки отворились и оттуда, прихрамывая, вышел

Мендель. Своими крючковатыми пальцами он сжимал

драгоценные бумаги. Ее обдало зловонным запахом

махорки, которую он курил беспрестанно. Сашенька

дождалась его ухода и стремглав бросилась в

библиотеку, чтобы посмотреть, какие же это книги так

интересуют дядюшку, что он готов за них идти даже в

тюрьму. Стол был пуст.

— Любопытство, Сашенька? — В дверях стоял

Мендель. От неожиданности она подпрыгнула.

— Просто интересно.

— Тебя интересуют мои книги?

— Интересуют.

— Я прячу их, когда заканчиваю работать. Не хочу,

чтобы знали, чем я занимаюсь, знали, о чем думаю. —

Он

помолчал.

—

Но

ты

девушка

серьезная.

Единственный интеллигентный человек в этой семье.

— Откуда вам это известно, дядя? Ведь вы со мной

даже никогда не разговариваете. — Сашенька была

польщена и удивлена.

— Остальные — капиталисты, они вырождаются, а

наш раввин, глава семейства, вообще застрял в

средневековье. Я сужу по тем книгам, которые ты

читаешь: Маяковский, Некрасов, Блок, Джек Лондон.

— Значит, вы за мной подглядывали?

Пенсне у Менделя было таким грязным, что сквозь

линзы практически ничего не было видно. Он

похромал к шкафу с книгами английских писателей,

нашел полное собрание сочинений Диккенса в

кожаном переплете с тисненым золотом гербом

Цейтлиных, вытащил один том и извлек из глубины

зачитанную до дыр книгу Чернышевского «Что

делать?».

— Прочти ее. Когда закончишь, найдешь следующую

за «Дэвидом Копперфильдом». Поняла? Вот оттуда и

будем их брать!

— Что брать? Откуда?

Но Мендель уже ушел. Сашенька осталась в

библиотеке одна.

Вот так все и началось. Следующей ночью она уже

не могла дождаться, когда все уснут, чтобы пробраться

в библиотеку, вдохнуть аромат кофе и едкий запах

махорки.

— Готова к следующей? Что скажешь о книге? —

спросил Мендель, даже не подняв на нее глаза.

— Рахметов

—

самый

привлекательный

герой,

которого я знаю,

— призналась

она,

возвращая

книгу.

—

Он

бескорыстный, преданный, упорно идущий к

своей цели. Избранник судьбы. Я хочу быть

похожей на него.

— Мы все хотим быть на него похожими, — ответил

Мендель.

— Я знаком со многими Рахметовыми. Я тоже сперва

прочел эту книгу. И не только я, даже Ленин ее читал.

—

Расскажите

мне

о

Ленине.

Что

значит

«большевик»? Вы кто - большевик, меньшевик, эсер,

анархист?

Мендель посмотрел на нее как на диковинную

зверушку, прищурился, затянулся; махорка из плохо

скрученной самокрутки попала в рот. Он откашлялся.

— А почему ты спрашиваешь? Что ты думаешь о

сегодняшней России? О рабочих, крестьянах, о войне?

— Не знаю. Кажется… — Она замолкла под

взглядом его горящих глаз.

— Ну, продолжай.

— Все должно быть не так. Это несправедливо. С

рабочими обращаются как с рабами. Войну мы

проигрываем. Все прогнило. Я революционерка?

Большевичка?

Мендель не спеша, с удивительной аккуратностью

скрутил новую папиросу и прикурил. Вспыхнул и погас

оранжевый огонек.

— Ты еще мало знаешь, чтобы быть большевичкой,

— сказал он. — Не стоит торопиться. Отныне ты моя

единственная ученица на лето. Вот следующая книга.

Он протянул ей роман Виктора Гюго о французской

революции

— «93-й год».

На следующий день Сашенька еще больше томилась

ожиданием.

— Прочла? Что скажешь?

— «Никто никогда не видел, чтобы Симурден плакал,

— начала она цитировать Гюго, описание главного

героя.

—

Он

был

человеком

непостижимой

непредвзятой добродетели. Справедливый, но ужасный

человек.

Для

революционного

фанатика

не

существовало полумер, революционер должен иметь

безупречно

дурную

репутацию.

Симурден

был

безупречным, суровым, отталкивающим, угрюмым, но

прежде всего — непорочным».

— Молодец, если бы Симурден жил в наше время,

он был бы большевиком. Что ж, душа у тебя есть.

Знаний вот не хватает. А марксизм — это наука. Теперь

прочти это.

Он передал ей роман «Леди Синтия де Фортескью

и любовь жестокого Колонэ». На обложке была

изображена молодая женщина, похожая на змею, с

алыми накрашенными губами и румяными щеками, за

ее спиной маячил дьявольски красивый офицер с

вощенными усами, в начищенных до блеска сапогах.