Страница 11 из 43
Эта молодая женщина носила черное платье с крошечными серо-голубыми крапинками, и глаза у нее были серо-голубые, а волосы белокурые; прической она напоминала Энджи Дикинсон в фильме «В упор». Дважды или трижды Жоржу казалось, что он привлек ее внимание сдержанными жестами, которые только он один и замечал. Потом он расстался с надеждой заинтересовать ее, полистал роман, не понял ни одного слова из всех тех, что мелькали у него перед глазами, встал и удалился, оглянувшись по пути на молодую женщину; она не пошевелилась.
Пройдя по улице Ришелье к бульварам, Жорж уже собрался было перейти по «зебре» улицу Четвертого сентября, как вдруг услышал за спиной торопливый перестук каблучков и обернулся: молодая женщина, видимо, покинула библиотеку сразу же после него. На светофоре вспыхнул зеленый свет, и в тот миг, когда Жорж решил подойти к ней, его подхватила волна рванувших вперед пешеходов, из которой он смог выбраться только на другом берегу; молодая женщина успела пройти далеко вперед. Но при этом она несколько раз обернулась и даже — возможно ли?! — с улыбкой взглянула на него; значит, следовало во что бы то ни стало догнать ее, однако она шагала слишком быстро, и он потерял ее из виду. Потом он снова заметил ее на улице Панорам, где она вот-вот должна была скрыться в разветвленной сети переходов позади музея Гревен. Он ускорил шаг, она еще раз оглянулась и, чуть помедлив у витрины, зашла в маленький галантерейный магазинчик. Он перешел на бег и распахнул дверь «Галантереи» прямо следом за ней.
Это была убогая лавчонка: полумрак, сплошные углы и пожилая дама в окружении своих залежалых товаров. Молодая женщина разглядывала образцы тесьмы. Запыхавшийся Жорж стоял перед старушкой, которая спрашивала, что ему угодно; перед тем как ответить, он оглядел полки и сказал: ленты… да-да, именно ленты, немножко лент.
— Каких именно?
— Ну ленты, просто ленты, — повторил Жорж. — Скажем, розовые.
— О, если розовые, то у меня есть очень красивые, из гроденапля.
— Прекрасно, — сказал Жорж, — из гроденапля — это то, что нужно.
Он не осмеливался взглянуть ни на молодую женщину, ни на старую хозяйку лавки.
— Сколько же вам отрезать?
— Совсем немного, — всполошился Жорж. — Ну, например… сантиметров десять.
— Ленты продаются только на метры, месье! — объявила дама.
— Ну тогда десять метров, — смущенно пробормотал Жорж.
Он торопливо заплатил, сгреб купленную ленту и выбежал из лавки; после его ухода молодая женщина в черном платье купила голубую «молнию». Когда она в свою очередь вышла на улицу, Жорж ждал у двери. Он протянул ей пригоршню розовых лент.
— Это для вас, — сказал он.
— О нет, что вы!
— Возьмите, — настаивал Жорж, — они вам пригодятся. Такие всегда на что-нибудь да годны. Мне-то с ними делать нечего.
Размотавшаяся от его неловкого жеста гроденаплевая лента розовым водопадом низверглась на тротуар между ними. Женщина рассмеялась. Ее звали Женни Вельтман, она родилась в Остенде, но в данный момент очень спешила. Жорж едва успел сообщить ей свое имя и сказать, что хочет с ней увидеться и что послезавтра будет ждать ее в баре возле станции «Трокадеро». Почему послезавтра? Почему именно «Трокадеро»? Почему не завтра и не рядом с «Мюэтт», или через три дня у «Телеграфа», или сегодня же вечером в сквере Куртелин близ станции «Пикпюс»? Да потому, что Жорж растерялся вконец и произнес первые же слова пространственно-временного порядка, какие пришли ему на ум, после чего молодая женщина сразу удалилась, хотя издали еще раз взглянула на него с улыбкой и — исчезла.
Это произошло в середине дня, и дальше Жоржу совершенно нечем было заняться. Он прошвырнулся по Большим бульварам, заглянул в пару-тройку недавно открытых, но явно недолговечных магазинчиков, торгующих по низким ценам товарами, реквизированными на таможне, столь же безобразными, сколь и бесполезными. Возле «Бон-Нувель» к нему пристал какой-то человек, норовя всучить часы; их короткий диалог окончился с ничейным счетом. На площади Республики он подошел к лотку с новенькими уцененными книгами, где принялся листать научный труд, посвященный экзотическим птицам, и листал до тех пор, пока продавец не спросил, намерен он купить это или нет; тогда он вернулся домой.
Отперев дверь, он прошел по желтому коридору, увешанному фотографиями с кадрами из фильмов, которые до этого, вероятно, украшали вестибюли многих кинотеатров, ибо их углы были сплошь истыканы кнопками, а кое-где и углов-то не осталось. Снимки представляли сцены любви, сцены насилия и сцены неопределенного содержания; на них нетрудно было узнать Кетрин Хепберн и Бетт Дэвис, Джейн Рассел и Майкла Мейна, Стерлинга Хейдена и Бена Газзара, даже Барбару Стил и Фернанделя и, наконец, Энджи Дикинсон в фильме «В упор», в том эпизоде, где к ней возвращается Ли Марвин.
Из отдушины, пробитой под самым потолком в середине коридора, исходил бледный, чахоточный, мало что дававший свет; обе жилые комнаты были обращены окнами на север, да и тот заслоняла угольно-черная стена. Поэтому Жорж проводил большую часть времени в кухне и только к вечеру заходил в эти комнаты, где почти не было мебели: только кровать, стол, стулья да пластинки; на стенах никаких картин, если не считать репродукции в натуральную величину портрета Сары Бернар кисти Жоржа Кларена, — она висела в самой темной комнате. Он расположился на табурете у окна, выходившего во двор, и осеннее солнце обласкало его, словно в знак утешения за что-то упущенное, или освобождения от чего-то другого, или обещания чего-то третьего, правда, лишь ненадолго.
Он выложил на стол, среди крошек и засохших винных кружков, два грузных тома энциклопедии. Солнечное пятно на его лице наливалось теплом, как зреющая слива. Для начала он поискал в книгах фамилию Вельтман, однако никого с таким именем в этом издании не обнаружил, затем принялся изучать статьи по орнитологии, но тут появилась Вероника.
— Ты уже здесь, — сказала она.
— Нет, — ответил Жорж, — я еще здесь.
— О господи, — вздохнула она.
— Да, это разные вещи, — заметил он, — совершенно разные.
Она исчезла, он закурил сигарету, нежась в теплом столбе света, который движение светила преобразило сначала в конус, заполненный голубоватым дымом, потом медленно и осторожно сузило до луча, а там и вовсе низвело до тоненького острия, высветившего перед тем, как погаснуть, неспешную смену цифр на газовом счетчике. С наступлением полумрака Жорж вышел из дома. И опять стал бродить по улицам, грезя о Женни Вельтман. Она уже поселилась в его памяти образом, светлым воспоминанием — серо-голубым и черно-белым. Он зашагал быстрее. Ему оставалось убить еще целых четыре часа перед вечерним собранием в офисе Бенедетти. И он их убьет.
9
— Нашел ее все-таки, эту дамочку, — рассказывал Бок. — Риперт, ясное дело, обозлился. Он даже сказал мне: берегись этого типа. Но я не понимаю, с какой стати я должен его бояться?
Рядом с ним горела лампа — маленькая прикроватная лампочка под красным стеклянным колпаком, водруженная на продолговатую скульптуру из серого мрамора, чьи бесформенные выпуклости весьма неуклюже отображали неясный замысел автора. Другого освещения в комнате не было. Портьеры были задернуты. Силуэт человека, сидевшего позади Бока, угадывался лишь по отблеску галстучной булавки в виде стрелки, которая мерцала в полумраке, точно какое-то золотистое насекомое.
— Мне-то как раз этот тип нравится, — продолжал Бок, — он слегка напоминает моего дядю. Вид у него такой… нерасчетливый. Хотя мой дядя — тот был очень даже расчетлив, в своем роде. А этот — нет. И все же он почему-то напоминает мне дядю. Я понятно выражаюсь?
Человек, сидевший позади Бока, не ответил. Он лишь чуть шевельнулся на своем месте, и его золотая булавка сверкнула, на миг прочертив в темноте минимальную зенонову дистанцию[15].
15
Зенон из Элеи (ок. 490–430 до н. э.) — древнегреческий философ, знаменитый своими парадоксами, в одном из которых, в частности, обосновывалась невозможность для стрелы достичь цели, т. к. для этого ей нужно преодолеть половину расстояния, затем четверть, затем восьмую и так далее, до бесконечности.