Страница 22 из 25
«Я никоим образом не пытался воздействовать на пациентов с помощью эротических прикосновений, чтобы возбудить в них какое-то желание, мне чуждое, — писал Месмер. — Мое воздействие должно передаваться, прежде всего, посредством чувства. Только чувство позволяет постигнуть мою теорию. Так, например, больной, привыкший к воздействию, которое я на него оказываю, способен понять меня лучше, чем кто-либо другой. Достаточно мне до него дотронуться, чтобы погрузить в оцепенение».
«Когда я магнетизирую, я силой воли посылаю флюид к концам своих пальцев, моя воля определяет направление движения флюида, а мой флюид передает свое движение флюиду больного. Ничто не мешает мне излучать флюид, но может возникнуть и препятствие, не позволяющее мне достигнуть желаемого результата: если я чувствую сопротивление пациента, я вынужден как бы поднимать слишком тяжелый груз. Это сопротивление может даже оказаться непреодолимым. Как мы уже говорили, магнетизирование требует активной и направленной к добру воли, веры в себя и в свое могущество. Если бы моя воля была направлена во вред пациенту, он, ощутив ее действие, немедленно оттолкнул бы ее. Вера необходима, ибо не верящий в возможность достичь желаемого результата не сумеет, естественно, направлять всю свою силу на его достижение. Это же рассуждение применимо и к вере в себя; без нее человек быстро устает и действует вяло. Активная воля предполагает также неотступное внимание; ведь без него невозможно направить свою волю постоянным равномерным усилием к неизменной цели».
Никогда больше Месмер не повторил и не развил эту поразительную в его устах мысль. По всей видимости, он сам не понимал, что его отношения с пациентами на поверку носят ярко выраженный эротический характер. Теория флюидизма только маскировала его личную вовлеченность. Месмер считал, что он один большой магнит. Отголоски этой уверенности живы и сейчас в виде магнитных стелек, поясов, которые предлагают нам для укрепления здоровья. Но в этом утверждении нет шарлатанства в чистом виде. Сходства магнитного и психического полей сейчас очевидны.
Байи предупреждал общество об опасности, которую нес Месмер. «Магнетизируют неизменно мужчины женщин; разумеется, завязывающиеся при этом отношения — всего лишь отношения между врачом и пациенткой, но этот врач — мужчина; как бы тяжела ни была болезнь, она не лишает нас нашего пола и не освобождает нас полностью из-под власти другого пола; болезнь может ослабить воздействие такого рода, но она не способна совершенно его уничтожить… Они (женщины) достаточно привлекательны, чтобы воздействовать на врача, и в то же время достаточно здоровы, чтобы врач мог воздействовать на них, следовательно, это опасно и для тех, и для других. Длительное пребывание наедине, неизбежность прикосновений, токи взаимных симпатий, робкие взгляды — все это естественные и общеизвестные пути и средства, которые испокон веку способствовали передаче чувств и сердечных склонностей».
«Поскольку подобные чувства — благодатная почва для увлечений и душевного тяготения, понятно, почему магнетизер внушает столь сильную привязанность; эта привязанность заметнее и ярче проявляется у пациенток, чем у пациентов: ведь практикой магнетизма занимаются исключительно мужчины. Разумеется, многим пациенткам не довелось пережить описанные аффекты, а некоторые, испытав их, не поняли их природы; чем добродетельнее женщина, тем меньше вероятности, что подобная догадка в ней зародится. Говорят, что немало женщин, заподозрив истину, прекратили магнетическое лечение; тех же, кто о них не догадывается, следует от этого оградить».
Вывод секретного доклада гласил: «Магнетическое лечение, безусловно, опасно для нравов». Конечно, подобное нравственное осуждение не могло не отвратить исследователей от изучения межличностного психологического взаимодействия, и в течение целого столетия оно, сознательно и бессознательно, неким пугалом маячило перед теми, кто отваживался вступить в эту область. Более того, оно укрепило уверенность тех, кто отрицал само существование гипнотических феноменов, хотя эти феномены были подтверждены и описаны в докладах комиссий.
Существуют две разных версии времени изгнания Ленорман из Парижа. По одной из них, наиболее известной, Ленорман изгнали около 1808 года за то, что она предсказала конечный проигрыш наполеоновских войск. Весть не дошла до императора — возмущенный маршал Мюррей добился своей властью, несмотря на заступничество Жозефины, изгнания предсказательницы.
Вторая версия заслуживает большего доверия. Время изгнания Ленорман — примерно начало 30-х годов, когда в Париже случилась серия необъяснимых пожаров. К тому времени Ленорман была уже не молодой особой, а почтенной матроной. Возраст не пощадил ее, хотя ее глаза были по-прежнему молоды. На закате своей жизни она испытала страстную любовь со стороны более молодого мужчины.
Ленорман покидала Париж с легким сердцем. Идея вывести математическую формулу предсказания будущего не увенчалась успехом, зато Ленорман усовершенствовала с помощью Готлиба (Этейллы) свою колоду карт, а также подготовила и издала весьма любопытную книгу — гадание по цифрам, которую назвала «Книга сивилл». Читателям она предложила самые разные способы проникновения в собственное будущее по числовому эквиваленту собственного имени, по дате рождения. Эта книга имела шумный успех. Впрочем, о том, что ее автор томится в изгнании, никто не вспомнил.
Итак, Ленорман оказалась в изгнании. Кем она была для самой себя? Гадалкой, предсказавшей неприятности сильным мира сего? Женщиной, которая на сомнительных упражнениях с числами зарабатывает на кусок хлеба, как цыганка? Ученой, которая решила подарить людям формулу будущего?
Ее загадочные карты, которые якобы предсказывали будущее, — хотя и в самом деле предсказывали — говорили с недомолвками. В последнее время появились слухи, будто она украла их у своей якобы дальней родственницы маркизы де Помпадур.
Что же ей теперь оставалось? Тешить местное общество? Кстати, неплохо было бы с ним познакомиться. Визиты в соседние имения — а почтенных семейств, с которыми стоило свести дружбу покороче, было не так много — она распланировала равномерно по всем грядущим неделям: по одной семье на неделю.
Первыми Ленорман выбрала тех, кто был к ней ближе. Это оказалось скучное семейство Грелу, владевшее поместьем Форэзи. Следующей стала бездетная чета Гравнуар, и только третьим оказалось семейство Делеза.
Все эти люди вместе со своими домочадцами проявили такое почтительное внимание к заслугам Ленорман, что моментально расположили ее к себе. Ленорман забавы ради узнала даты рождений всех участников их дружеских застолий и иногда, когда разговор заходил в тупик, рассказывала, что произойдет в ближайшее время с каждым из них.
Так, узнав, что папаша Делез родился 4 февраля, она предсказала, что вскоре он потеряет свой любимый перстень с сапфиром, заболеет, но как только найдет камень — выздоровеет. Через пару дней все так и произошло. К Ленорман приехала испуганная мадам Делез и доложила, что ее супруг потерял родовой перстень с сапфиром и слег с сильнейшими почечными коликами. Ленорман, как могла, ее успокоила. И пообещала, что все будет хорошо. Так и произошло. Отец Делеза выздоровел, как только сын нашел кольцо, закатившееся под кровать.
Слава о подвиге мадам Ленорман, как все ее величали, моментально разошлась по округе. К ней потянулись изумленные соседи со своими вопросами и драмами. Ленорман всех отправляла восвояси, кроме молодого Пьера Делеза. Ему она рассказала о своем прошлом — и подчеркнула, что самое интересное в будущем — это прошлое, которое оставляет после себя неисчезающее магнетическое поле, влияющее на будущее. Делез просил продемонстрировать, как это получается.
Так, помимо своей воли, Ленорман опять оказалась втянутой в прошлое. Она выписала из Парижа знаменитый огромный чан. С помощью кузнеца обзавелась столь необходимыми металлическими штырями. И устроила сеанс, на который пригласила всех желающих. Успех превзошел все ожидания. Ее милые соседи в один голос заявили, что стали чувствовать себя лучше.