Страница 51 из 75
На это приглашение сестрица отвечала радостным восклицанием согласия и тут же продела ручку в подставленную ей правую руку кавалера. Прежде чем увести ее, Крокетт обернулся ко мне и сказал:
— Что ж, По, по мне, так сегодня опасаться нечего.
— Верно, — согласился я, — наши опасения относительно угрозы хозяйке оказались, по-видимому, беспочвенными.
С очаровательной гримаской неудовольствия сестрица перебила нас:
— Что это вы разговариваете с Эдди, полковник Крокетт? Вы же пригласили меня танцевать! — И, настойчиво потянув полковника за рукав, увлекла его в центр зала, где их вскоре поглотил вихрь вальсирующих.
Оглядев бальный зал, я обнаружил хозяйку чуть в стороне — ее окружала целая свита жизнерадостных гостей. Это давало мне право на краткий отдых. Оглядев зал еще раз в поисках места, где можно было бы прикорнуть, я обнаружил странное и даже аномальное явление: не только танцоры, но и сам зал, вся мебель и обстановка неслись по кругу в том же головокружительном ритме. Оставалось только прийти к выводу, что, поддавшись духу праздника и пиршества, я позволил себе выпить чересчур много пунша и теперь наступило выраженное, хотя отнюдь не подорвавшее моих умственных способностей, состояние опьянения.
Заметив в дальнем углу комнаты вместительное кресло с подлокотниками, я направил свои стопы к этому гостеприимному предмету меблировки. К несчастью, Невоздержанность (она же, как известно, от лукавого) до такой степени отразилась на моей способности к передвижению, что я никак не мог проложить себе путь по залу, не натыкаясь то и дело на участников маскарада, причем некоторые из них отнеслись ко мне крайне нелюбезно, награждая меня укоризненными и гневными взглядами и даже приглушенными ругательствами.
Не желая никому причинять неудобств, я принял решение вовсе покинуть на какое-то время бальный зал и найти более уединенное место для отдохновения. Итак, я добрался, несколько неуверенно, до ближайшего выхода и сразу же попал в длинный, скудно освещенный коридор с чрезвычайно высоким потолком, по обе стороны которого тянулись стеклянные витрины, где хранились бесчисленные образчики непревзойденной коллекции экзотических безделок, собранной покойным капитаном Никодемусом.
Наконец, после долгих блужданий, я разглядел впереди золотистый луч света. Свет, как я вскоре убедился, просачивался из-за полуоткрытой двери. Приблизившись, я легким манием руки распахнул дверь и оказался на пороге просторного, роскошно меблированного будуара — судя по обстановке, принадлежавшего лично миссис Никодемус.
Комната была ярко освещена целым рядом вмонтированных в стену газовых рожков. Этот современный вид освещения лишь недавно появился в нашем городе и стоил так дорого, что мне еще не приходилось видеть его в частном доме.
Понятно, что эта любопытная новинка сразу же привлекла мое внимание, однако еще более привлекало его в тот момент огромное ложе о четырех высоких ножках, занимавшее середину комнаты и его широкий, пухлый, необычайно пышный матрас, неотвратимо манивший меня.
Мгновение я помедлил на пороге, с тоской взирая на этот соблазнительный предмет мебели. Даже в том слегка помутившемся состоянии рассудка я понимал, что гость, который незваным проникает в будуар хозяйки дома и располагается на ее кровати, совершает вопиющее преступление против всех благоустановленных правил и законов. И все же, уговаривал я себя, не будет никому вреда, если я прилягу на минутку на столь гостеприимную постель, тем более что никого рядом нет и некому пожаловаться на это невинное, в сущности, нарушение этикета.
Разрешив таким образом затруднительный вопрос, к вящему своему удовлетворению, я осторожно прикрыл за собой дверь, спотыкаясь, добрел до невероятных размеров кровати и с глубоким вздохом удовлетворения откинулся на перину, разбросав в стороны руки и ноги. Однако едва я удобно устроился, как в коридоре послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась до отказа и на пороге предстала миссис Никодемус, на лице которой выражались недоумение и шок.
— Мистер По! — вскричала она голосом, в котором в равных пропорциях смешались гнев и упрек. — Я видела, как вы уходили — ковыляли, скорее — из зала, и последовала за вами, чтобы спросить, в чем дело. Не ожидала я застать вас распростертым на моей кровати! Как прикажете понимать столь немыслимое нарушение приличий?
С пылающей головой я поспешил сесть и, заикаясь, выдавил из себя первые слова извинения, однако прежде, чем я закончил первую фразу, новый, потрясающий поворот событий лишил меня дара речи.
В дверях за спиной миссис Никодемус материализовалась другая фигура — этого участника маскарада я не замечал ранее. Он придал себе отталкивающее обличье Смерти, как она обычно изображается в средневековом dance macabre.[56]
Среднего роста, до ужаса худая, эта фигура была с головы до ног окутана могильным саваном. Маска, скрывавшая лицо, до такой степени соответствовала облику лишенного плоти человеческого скелета, что от одного этого зрелища кровь застила у меня в жилах.
В руках Смерть сжимала косу с длинной рукоятью; острое как бритва лезвие огромного полумесяца сверкало при свете газового светильника.
При виде этого причудливого — этого жуткого — посетителя лицо мое, в свою очередь, побледнело смертельно, так что миссис Никодемус, остававшаяся возле двери, внезапно воскликнула:
— Что с вами, мистер По? Вы бледны как мел!
Мои органы речи были поражены ужасом, я мог лишь приподнять трепещущую длань и указать в сторону двери.
Этот исполненный отчаяния жест вызвал у миссис Никодемус гримасу недоумения — она повернулась посмотреть, что там у нее за спиной, — и в этот момент страшный призрак высоко занес косу над левым плечом и одним свирепым взмахом рассек почтенной матроне горло!
Будь миссис Никодемус поизящнее или обладай нападающий большей физической силой, голова несчастной вдовы, несомненно, отделилась бы от тела. Из рассеченной шеи фонтаном хлынула кровь, голова упала набок под немыслимым для живых углом. Неумолимый злодей занес высоко над головой смертоносное орудие, подобно скрывающему свое лицо под капюшоном палачу, который добивает осужденного преступника, — и вновь опустил сверкающее лезвие на шею вдовы. На этот раз голова миссис Никодемус, с вытаращенными глазами, с широко раскрытым ртом, полностью отделилась от тела, и обезглавленное туловище, еще одно неописуемое мгновение продержавшись на ногах, покачнулось и рухнуло на пол.
Невероятная жестокость содеянного исторгла вопль безумного ужаса из моей перехваченной спазмом глотки. Все совершилось так близко от постели, что струя артериальной крови из разрубленной шеи злосчастной жертвы хлынула прямо на мой маскарадный костюм. Я дрожал и бился на пышной постели, а жуткий призрак, уронив на пол свою косу, переступил через обезглавленное, распростертое на полу тело зарезанной вдовы и приблизился вплотную ко мне. Изящной белоснежной рукой он приподнял закрывавшую его лицо маску Смерти, и безысходное отчаяние поразило меня, когда я узрел над собой все тот же страшный лик, который дважды видел ранее, — лик, чьи черты, несомненно принадлежавшие женщине, имели тем не менее пугающее сходство… с моим лицом!
Комната поплыла у меня перед глазами, чернильная тьма покрыла все, сознание померкло. За миг до того, как я провалился в полное бесчувствие, призрак склонился надо мной, прижал бледные губы к моему правому уху и шепнул одно, зловещее, роковое слово.
Рек двойник мой: NEVERMORE!
Часть III
Утраченная Ленор
ГЛАВА 24
Присущая природе человеческой дуальность, постоянно борющиеся в нас антагонистические устремления — с одной стороны, к утонченному, возвышенному, чисто духовному опыту, а с другой — к впечатлениям, апеллирующим исключительно к нашему земному и даже похотливому началу, — этот феномен представляет собой глубочайшую моральную загадку, над которой на протяжении столетий бились философы. Христианское учение покоится на твердом и несомнительном принципе, а именно: чувственные порывы следует полностью подавить, а буде возможно, и вовсе искоренить из нашей груди. Но и две тысячи без малого лет этой проповеди не отвратили общество от стараний изобретать средства для поощрения самых низменных наших инстинктов наряду с самыми возвышенными.
56
Танец смерти (фр.).