Страница 91 из 136
Бугай открыл сумку, вытащил пачку со схемами и планами этажей, данную Стопятнадцатым, и передал предводителю. Тот поизучал и, наклонившись ко мне, помахал перед носом:
- Для чего они тебе, шмакодявка? Боишься заблудиться?
- Не трогай, - процедила я, глядя исподлобья.
- А то что? Что мне сделаешь? - куражился староста. - Нету твоего защитничка, трахает свою телку, пока предков нет дома.
Сунул листы со схемами дружку слева, и тот принялся методично их рвать. Первый громила порылся в сумке, достал рулончик оставшихся талонов, полтора висора мелочью и фотографию из кармашка. Передал их Касторскому, а потом перевернул сумку и протряс ее. Тетради вывалились и разлетелись по полу.
- Ой, сиротинушка, - засюсюкал староста, подбрасывая монетки в ладони. - Это все, что у тебя осталось на хлебушек?
Схватил меня за волосы и, оттянув голову, прошипел:
- Где остальные деньги, дрянь? Не поверю, что ходишь без бабла.
- Н-нету больше, - выдавила я с трудом. От боли в глазах выступили слезы. - Это всё, что есть.
- Шлюха! - он ткнул меня головой вперед и с силой швырнул монетки о стену. Те, отскочив, раскатились в разные стороны. - Плохо выпрашиваешь. У тебя под носом ходит набитый кошелек, а ты, дура, не умеешь тянуть из него деньги.
Зубы стучали, я испугалась как никогда. Касторский словно сошел с ума, дорвавшись до власти. Он медленно и демонстративно порвал оранжево-черные квадратики и взял фотографию за уголок.
- Кто у нас здесь такой красивенький? - Присев на корточки передо мной, поводил черно-белым кусочком. - Это твоя мамочка, да? Нежно любимая мамулечка?
- Не смей! Попробуй только! - рванулась я, но он с силой оттолкнул.
Староста нарочито неторопливо разорвал фотографию, сложил половинки и порвал их, потом повторил еще раз и красивым жестом подбросил обрывки вверх, словно конфетти.
- Пфык - и все! - завершил представление жестом фокусника. - А ты боялась.
Я бросилась на него и вцепилась в волосы, царапаясь.
- Скотина! - ожесточенно боролась с Касторским, а глаза застлала пелена слез. Хотя сделанного старостой не возвратить, озлобленность накрыла меня с головой.
Касторский заорал, и один из дружков оторвал меня, швырнув в темный угол.
- Ну, сейчас ты отработаешь, мразь! - зашипел староста. - На всю жизнь запомнишь, кто твой бог и господин.
На его скуле алели царапины. Поедая меня садистским взглядом, Касторский потер запястье и, наступая, начал закручивать знакомую воронку.
Я затравленно озиралась, отползая от него. Из головы вылетели все разученные заклинания. Как спастись? Нужно быть смелой, а не какой-то жалкой крыской! В фильмах в последний момент обязательно наступает озарение, и находится выход, или, на худой конец, появляется долгожданный спаситель. Где же он?
Закрыла лицо от пощелкивающего хлыстом старосты. Животный страх затопил сознание. Я мечтала об одном - сжаться, уползти, забиться в угол. Нет, видимо, не смогу воспитать в себе героя.
Картины настоящего переплелись с прошлым. Сначала показалось, что ко мне, размахивая плеткой, приближается тетка в неизменном траурном платье. Разгневанная родственница исчезла, а вместо нее, пощелкивая зубами, точно волки, меня окружили многочисленные интернатские собратья. Их образы рассеялись, вытесненные размывчатыми и искаженными фигурами Касторского и его дружков.
Зато хлыст старосты, опустившийся со свистом, был более чем настоящим. Иллюзия оказалась великолепно скроенной. Раз! - плечо и спину обложила нестерпимая боль, вышибающая слезы из глаз. Я глухо застонала и закусила палец.
Дрожала, свернувшись в комочек. Самое главное - беречься. Это правило усвоилось на всю жизнь, со времен жития у тетки, а впоследствии в интернате. После "воспитательного" входа в интернатское братство у меня два месяца болели ребра, и лишь к концу третьей недели красно-фиолетовые кровоподтечные синяки приобрели желтушный цвет. Я сумела перетерпеть "темнушку" и выжить. Как сказал позже интернатский старожил Алик, пытавшихся вякать и сопротивляться, забивали до полусмерти.
Два! - вдоль спины разлили расплавленный металл. Одуряющая боль выедала глаза, заставляя слезы литься, не переставая. Не выдержав, я заскулила, как побитый щенок.
- Понравилось? - послышался возбужденный голос. - Болт, подними ее!
Меня рывком вздернули, удерживая под мышки. Староста подошел и задрал мой подбородок, заглянув в глаза. Наши взгляды встретились, и в зрачках стоящего напротив человека не нашлось ни капли разума. В них горел огонь безумия.
- А давайте-ка снимем с нее дефенсор! - пришла к Касторскому неожиданная идея. - Говори, где он, а то сам найду. Или ребятки с удовольствием поищут. Правда, Болт?
Я замотала головой.
- Значит, не хочешь сказать? Будем раздевать тебя, или сама разденешься?
- Мразь!
- За мразь ответишь, но сначала почитаем твои тайны, - сказал староста, потирая в предвкушении руки, и приказал второму дружку: - Крест, найди её дефенсор.
Тот, ухмыляясь, направился ко мне, а Касторский с истеричным хихиканьем закружил вокруг.
Я брыкалась и пиналась, выдираясь из удерживающих меня рук. Понимая с безнадежностью, что терять мне нечего, закричала так, что оглохла сама.
- Заткни су*у, - на краю сознания услышала недовольный крик Касторского. - Будет орать, и сюда сбежится весь институт.
Меня встряхнули, а потом тот, кого назвали Крестом, щелкнул пальцами и развел ладони в стороны, после чего в глазах потемнело, и я провалилась в черную бездну.
***
У него не было имени. В чуждом мире, куда оно было выдернуто против воли, его нарекли Злом или Чудовищем. Абстрактные понятия не значили для него ровным счетом ничего.
Его заключили в физическую оболочку, заперев в отвратительнейшей примитивной четырехмерности. И все-таки его облику больше подходило имя Зло.
Зло бесновалось, поняв, что его навсегда лишили возможности вернуться домой. Скудоумные существа, бахвалящиеся своим серым веществом, вырвали Зло из его мира с помощью древнего и тяжелого ритуала, а вызвав, сообразили, что недооценили призванную ими сущность.
Зло заточили, лишив возможности перемещаться по смердящему четырехмерию. Всунули в пасть крошечное владение, ограничив территорию яркими лентами пространства, разъедающего темную сущность Зла.