Предновогодье. Внутренние связи

     Поблагодарив Стопятнадцатого, я побежала наматывать круги местного чиновничьего ада. Старт произошел с отдела кадров, в котором мне посчастливилось однажды побывать и стать свидетелем героической гибели диковинного пукодела. Теперь роковой угол занимала пестролистная лиана, густо обвивавшая длинный шест.

     Меня встретила единственная кадровичка, решившая, что все-таки следует приходить с утра на работу - пышненькая Катин.

     - Значит, решили влиться в наш дружный коллектив? - полюбопытствовала она.

     - Да, - ответила я кратко.

     - Очень интересно, - заключила Катин, тряхнув обесцвеченными кудряшками, и начала оформление.

     Покуда девушка сновала от стола к стойке, занимаясь моим вливанием, растение в углу поворачивало иссеченные ромбовидные листья в сторону Катин, следя за ней. Мне почудилось голодное сглатывание в рабочей обстановке кабинета.

     - Что за красивое деревце? - кивнула я на лиану, возмущенно затрепетавшую листьями.

     - Это заглатеция, - пояснила Катин и для верности отодвинулась от растения, накренившегося к ней. - Из южных стран. Нинелле Леопардовне подарил супруг на годовщину совместной жизни.

     - Миленько, - похвалила я. - И прелестно выглядит.

     Заглатеция встрепенулась и развернула листья в мою сторону.

     - А что ей сделается? - Махнула рукой девушка. - Лопает всё движущееся в радиусе двух метров. Держите карточку. После заполнения и утверждения у Монтеморта вернете нам.

     Ну, конечно, самый главный в этом институте вовсе не ректор, а славный добрый Монтеморт. Но до него как до луны пешком.

     Первой строчкой в карточке стоял медпункт Морковки, а именно укол типуна под язык и нанесение фискальной полоски на подошву ноги. Погодите, о полоске речь не шла!

     Дождавшись звонка на первую лекцию, я резво побежала на медпроцедуру, потому что если буду шаркать как старушка, то и за неделю не успею оформиться.

     Как ни надеялась, а Кларисса Марковна меня не забыла. Ее недовольное лицо не растаяло даже при виде учетной карточки.

     - Архивное дело. Укол типуна первой степени. Базовый объем - тысяча слов, - просветила она сухо и удалилась в процедурный кабинет, чтобы навести содержимое.

     Я задрожала.

     - А-анестезия будет?

     - Нет, - отрезала фельдшерица из-за приоткрытой двери. - Иначе типун не подействует.

     Мамочки!

     - А-а это больно? - допытывалась я с нарастающим испугом.

     - Кому как, - ответила немногословно Морковка, звякая и бренча.

     Ай-яй-яй! - заблеял внутри тоненький голосок. Но сбежать не получилось.

     - Проходите, - фельдшерица распахнула дверь. Осталось вползти на подгибающихся коленках и сесть на подготовленный стул. - Откройте рот. Имеете представление об уколе?

     - Э-э, - покачала я головой. Очень неудобно говорить "нет" с открытым ртом.

     Кларисса Марковна пшыкнула из баллончика на язык чем-то холодным и безвкусным.

     - Тысяча слов в жидкорастворимой форме являются маячками. Стоит случайно упомянуть любое из них, как язык онемевает, и его притягивает к небу.

     Я захлопнула рот. О последствиях никто не предупреждал.

     - Как узнать, какие слова можно произносить, а какие - нет? И пусть не смогу сказать, зато получится написать.

     - Вам не разрешали закрывать рот, - отчитала Морковка, и я исправилась. - Типун предохраняет от излишней болтливости, не более того.

     Она выудила из-за спины шприц с розовым раствором. Спасите меня кто-нибудь! Колющее орудие вмещало, наверное, пол-литра жидкости, в которой плавала запретная тысяча слов. Караул!

     - Сомкнуть глаза! - скомандовала фельдшерица.

     Вцепившись обкусанными ногтями в стул, я сдалась на милость Клариссы Марковны, попискивая от страха. Что и говорить, укол оказался будь здоров. Язык онемел и опух. Но всё плохое имеет свойство заканчиваться, после чего начинается самое плохое.

     Морковка занесла информацию в обе карточки: медицинскую и кадровую, пока я трогала пальцами увеличившийся в размерах язык. По ходу дела она разъясняла:

     - Нечувствительность и припухание тканей - первичная реакция, которая исчезнет через десять минут. Во второй половине дня наступит вторичная реакция. Основные симптомы: слуховые галлюцинации и расстройство речи.

     Здрасте, приехали. Если бы Стопятнадцатый предупредил, что меня ожидает, я не согласилась бы на зверскую экзекуцию ни за какие коврижки.

     - Симптомы кратковременны и быстро проходят. К вечеру придете в норму, - утешила Кларисса Марковна. - Держите перечень.

     На листочке мелким шрифтом с двух сторон перечислялись слова, исключенные с сегодняшнего дня из моей речи.

     - Выносить список за пределы института запрещено, - отчеканила Морковка очередное правило. - Теперь фискальная полоска.

     Я внимала с помутневшим взором:

     - З-зачем?

     - В карточке записано: согласно трудовому режиму. Трудовой режим четверти ставки - два часа ежедневно. Переступили порог архива - рабочее время пошло. Понятно?

     Я обреченно покивала. Толку-то отказываться? Все равно процесс запущен, и язык, вываливающийся изо рта, - тому подтверждение.

     Морковка принесла небольшой приборчик, похожий на считыватель. Пришлось разоблачаться и извлекать голую пятку на свет.

     - А можно в другое место? - спросила я робко. Вернее, получилось так: " А мофно ф дфугое мефто?"

     - Не положено.

     Приборчик проехался по пятке.

     - Одевайтесь, - велела фельдшерица.

     В ожидании боли я приоткрыла один глаз:

     - Уже все?

     - Всё, - ответила сварливо Кларисса Марковна, снова сделала отметки в карточках, заставила меня расписаться в полученном удовольствии, после чего распрощалась, не удосужившись помахать на прощание.

     С онемевшим языком и с просканированной ногой я поплелась в библиотеку. Несмотря на утро, несколько столов были заняты студентами, охочими до учебы.

     Бабетта Самуиловна с видимым расстройством расписалась в строчке, ей причитающейся. Своей росписью она подтвердила согласие на свободную выдачу книг из библиотечных фондов в мои загребущие ручки. Конечно же, библиотекарша давно классифицировала меня как тайного вандала, читающего учебники жирными пальцами, загибающего уголки у страниц или, того хуже, склеивающего листочки жевательной резинкой. Но ведь я не такая! Однако Бабетта Самуиловна, как все возвышенные и утонченные натуры, делила окружающее на черное и белое, и не подозревала о существовании сереньких личностей вроде меня. Хотя в общежитии до сих пор томились в заложниках три институтских учебника, которые следовало вернуть обратно.