Восхождение

Начинается у негогорячка по выбору освещения, погоды и времени года для съемок природы,портретов друзей и замученной этими съемками семьи, ловля интересного жанровогокадра, падения с неудобных мест, «откуда лучше видно» и т.д. Словом, вся жизньновоиспеченного фотографа превращается в сплошной кошмар. Что, собственно, итребуется для грамотной мести!

Именно так и поступил сомной не какой-нибудь там враг и недоброжелатель, а старый институтский товарищ,духовник (!) и просто лучший друг — батюшка Флавиан! И все потому, что ему,видите ли, эта полупрофессиональная цифровая камера «кэнон», подареннаякаким-то «благодетелем», не нужна! «Леша! Ты любил снимать когда-то, а мненекогда этим заниматься, вот и бери ее себе! Будешь нашим приходскимфотолетописцем!»

Ага! Это вдобавок ковсем моим прочим церковным и семейным обязанностям?! И это — любовь?

Но, вообще-то, камера,конечно, хороша... А возможностей у нее!..

Ладно! Как там уархиереев положено говорить при поставлении: «Благодарю, приемлю, и ничтожевопреки глаголю!» Кажется, так!

Так вот! После описанныхвыше событий с ночными «ужастиками», после литургии, причастия и очень«вдохновляющей» скитской трапезы, я оставил Флавиана с отцом Никифоромутешаться духовной беседой за чашкой кофе (помните какой? Правильно — маленькойс некрепким! Таблетки были проглочены под моим контролем). А сам, прихвативсумку со сменными объективами, отправился побродить вокруг скита сфотоаппаратом в целях...

Ну, сами понимаете!

— Лешка! Под ноги смотри,сейчас змеи активны, у них брачный период еще не закончился! — напутствовалменя Игорь.

— Йес, сэр! — необорачиваясь, крикнул я, уже весь занятый волшебным словом «экспозиция»!

Мыканье и шараханье покамням и кустам вокруг скита в поисках наиболее выгодного панорамного видаобители заняли у меня около двух с половиной часов. Но я сделал это! Я такинашел очень выгодную точку на небольшой площадке рядом с малозаметнойтропинкой, проходящей метрах в восьмидесяти выше западной, полуразрушеннойкаменной стены, ограждающей скит по периметру.

Вид был простопотрясающий! Удерживая композицию кадра в видоискателе, я начал медленноперемещаться назад и влево, уходя от попадающей в кадр ветки какого-тодерева...

— Осторожно, брат! Сзадизмея! — раздался вдруг голос у меня за спиной.

Я мгновенноотреагировал, остановившись и быстро оглянувшись назад и вниз. Тамдействительно ползла змея, небольшая, серо-коричневая какая-то, и ядействительно имел реальный шанс наступить на нее, сделав назад еще пару шагов.Змея, не обращая на меня внимания, проползла мимо и скрылась в кустах. Явыдохнул и поднял глаза на своего спасителя.

Спаситель оказалсясидящим на муле темноволосым монахом. Лет тридцати с небольшим, с правильнымичертами приветливо улыбающегося и чем-то знакомого лица. Одет он был ввылинявший льняной подрясник, подпоясанный афонским монашеским поясом, ивылинявшую безрукавку-полурясу. На голове у него была вязанная изхлопчатобумажной черной нитки круглая шапочка-скуфейка, какие я видел в иконнойлавке в Ивероне, тоже со следами многодневного пребывания под солнцем. На ногахобычные кожаные сандалии, через плечо свисала домотканая шерстяная сумка насплетенном косичкой шерстяном шнуре. Словом, типичный афонский инок.

— Спаси тебя Господь,отче честный! — еще с волнением в голосе проговорил я и, спохватившись,произнес обычное афонское приветствие. — Эвлогите!

— О, Кириос! —улыбнувшись, ответил монах. — Как твое имя, брат?

— Алексей! А твое, отче?

— Мое имя? Феологос, —также улыбнувшись, ответил агиорит, легко соскочив с мула.

— Феологос! Ты эллин,отче (греки обычно называют себя эллинами)? — поинтересовался я. — Как хорошоты говоришь по-русски!

— Во Христе нет ниэллина, ни русского, — вновь улыбнулся Феологос, — разве это важно?

— Да нет! В общем,конечно, не важно! Ты, отче, мне прямо Богом послан, а то лежал бы я тутсейчас, змеей укушенный! Даже в скит сообщить было бы некому!

— Ты, Алексей, не бойся,— монах посмотрел на меня внимательным взглядом своих карих, светящихсяискренним расположением глаз, — ты же читал в Евангелии, что без воли Божьей илист с дерева не падает, так, тем более, без нее и змея не укусит! А еслиукусит, значит, и это тоже необходимо для твоего спасения! Богу видней, доверяйЕму, брат!

— Я доверяю, — искреннеответил я, — просто легче принимать волю Божью, когда Господь «по головкегладит», а не против шерстки! Тут мое себялюбие просто дыбом встает! Хочетсяведь в Царство Небесное, но без страданий, лучше вообще на «мерседесе» скондиционером и стереосистемой! И с октопусами на гриле...

— Алексей! Этопринадлежит отцу Никифору. — Монах протянул мне небольшой серебряный образокБожьей Матери, сквозь петельку которого свисал разорванный кожаный ремешок. —Передай ему, он потерял это около второго креста по тропе на вершину и сильноогорчается, потому что это благословение его любимой, очень верующей бабушки!Пусть утешится и носит его на более крепком шнуре!

— Ты с ним знаком, отче?— обрадовался я. — Может быть, мы пойдем вместе в скит и ты сам порадуешь отцаНикифора?

— Мне надо идти в другоеместо! — улыбнулся в ответ Феологос. — Я могу проводить тебя только доповорота, дальше ты пойдешь сам! Смотри под ноги и не забывай о молитве!

— Где ты подвизаешься,отче? — спросил я, когда мы двинулись вниз по тропинке, сопровождаемые смиренныммулашкой. — Мы можем с отцом Флавианом прийти в твою обитель и увидать тебятам?

— Можете, конечно, еслизахотите и потрудитесь! Твой духовник знает туда дорогу, — Феологос посмотрелна меня с доброй улыбкой, — правда «мерседес» туда не проедет, придется ногамипо камушкам карабкаться, но я буду вас ждать!

Мы подошли к развилкетропы и остановились. От этого монаха Феологоса исходила какая-то непривычнаяблагодатная тишина, какое-то спокойствие и доброта, я еще ни разу не чувствовалтакого ни от одного человека. Расставаться мне с ним категорически не хотелось,но и повторять свое приглашение посетить отца Никифора я уже не дерзнул.

— Отче! — вдругсообразил я. — Благослови запечатлеть тебя на память! — я взялся за висящий нашее фотоаппарат.

— Попробуй! — улыбнулсяФеологос. — Я не всегда хорошо получаюсь на изображениях.

— Это же «кэнон», отче!Десять мегапикселей! — Я отошел и прицелился объективом. — Будет не хуже, чем в«Нэшнл джиографик»!

Монах улыбнулся,подождал, пока я не щелкну затвором, затем поднял руку в знак прощания, легкоподнялся в седло, и смиренный мулашка вскоре скрылся вместе с седоком заповоротом.

Удивлению отца Никифоране было предела.

— Я потерял этот образокнесколько лет назад, когда ходил на вершину, — растерянно говорил он, любовнопоглаживая пальцами вновь обретенную святыню, — но откуда этот Феологос могузнать про мою бабушку? Я никому на горе не говорил о ней и не показывал этотобразок.

— Имя какое интересное,Феологос: Божий Логос, Богослов, Бог Слово... — задумчиво размышлял Флавиан. —Ты, отче, с этим монахом не знаком? — обратился он к отцу Никифору.

— Что-то вообще неприпомню здесь никого из русскоговорящих монахов с таким именем, разве толькокто-то недавно постриженный? — недоуменно отвечал отец Никифор. — Опиши его поподробней,Леша, на кого он похож?

— На кого похож? — Яогляделся. — Да вот! На Спасителя вот этого даже очень похож.

Я показал на висящий настене архондарика большой русский церковный календарь с репродукцией СпасаНерукотворного на нем.

— Подождите! — вдругосенило меня. — Я же его сфотографировал!

Вытащив из фотосумкидорожный ноутбук и включив его, я вставил в «картридер» извлеченную изфотоаппарата карту памяти, открыл на экране нужную папку.

— Так! Вот входныеворота с котом на них, вот экклесия, телевичком взятая, вот панорама, послекоторой я чуть на змею не наступил, а вот... — Я замер вместе со сгрудившимисявокруг экрана отцами. — Ничего себе!

Снимок, на которомдолжно было быть изображение улыбающегося монаха Феологоса, запечатлел толькосвет! Яркий, непонятно из какого источника исходящий свет! И больше ничего!