Страница 63 из 91
— Здравствуй, дедушка Ким, — поздоровался со старым пастухом, гнавшим небольшое стадо коров.
Тот подслеповато сощурился, отчего его морщинистое лицо еще больше скукожилось, и на всякий случай снял неизменный треух. Не узнал. А вот сколько Ян себя помнил, столько кореец и был неизменной частью пейзажа. Как и многие корейцы, в отличие от китайцев, ни под каким соусом не получавших русского гражданства и разве что принимаемых на временные работы, он с семьей переселился, удирая от тяжелой руки японского императора. Им подданство тоже давали с серьезным скрипом — не мусульмане, но на территории Войска довольно долго особых проблем не имелось. Землю не продавали, однако и хазачьи власти, и отдельные оборотистые хазаки были совсем не прочь за счет трудолюбивых пришельцев обеспечить себе дополнительный доход, сдавая необрабатываемые пустоши в аренду.
Японские власти совершенно не мешали эмиграции и даже поощряли ее. За границу уходили самые беспокойные и, следовательно, самые опасные. Кроме того, уезжая из своей страны, корейцы как бы «освобождали места» для переселявшихся туда японцев. Корею усиленно японизировали, и колониальные власти поощряли приток на ее территорию собственно японцев.
В результате в Маньчжурии, на Дальнем Востоке и в Средней Азии уже перед войной, по статистике, проживало не менее четырехсот тысяч корейцев, и на самом верху нервно заговорили об угрозе иноверческой экспансии и занимании мест русских переселенцев. Мер принять не успели, а потом стало не до этого. Так они и продолжали перебираться потихоньку на жительство. Таких ждала все больше не слишком приятная жизнь батрака, и они усиленно искали выхода из ситуации. Даже верноподданно подали прошение о призыве в армию, но использовали корейцев в Австрийскую все больше на строительных работах.
Корейцы часто рассказывали про замечательную жизнь в Маньчжурии, серьезно смеша местных жителей. Но это с чем сравнивать. На Дону крестьяне всегда жили богаче, а в центральных губерниях намного беднее. Здесь наличие пары лошадей и коровы зажиточностью не считалось. Странно, если не имеется. Вызывает подозрение, что с этим деятелем что-то очень сильно не так. Лодырь или пьет по-черному. В Корее по-другому. У арендаторов после сбора налогов в самом лучшем случае оставалось 15–20 процентов урожая. В Маньчжурии стабильно платили десятину Войску и изредка привлекали разночинцев и иногородних для общественных работ. Так и японцы в этом смысле совершенно не стеснялись. Даже на Руси с иноверцев не брали больше четверти урожая. Разница серьезная.
Тихий был человек Ким и безотказный. Детей любил и часто дарил собственноручно вырезанные из деревяшек игрушки. Зато страшно боялся любого человека в форме и начальства. Видать, и вправду несладко жилось с той стороны границы.
Сейчас в заветной папочке лежал заранее написанный доклад об исправлении отдельных несправедливостей и использовании данной категории жителей в очень полезном на будущее деле. С подписью очень высокого начальства. Не просто так он согласился ехать в Особый округ, кое-что серьезное выбил. Одними ярославцами не обойдешься в здешних условиях. Требуется серьезная опора и идея создания Пограничного корпуса, — вкупе с особыми подразделениями очень к месту пришлось. Работы будет непочатый край, и спросят с него вдвойне, но рапорт с предложениями хорошо ложился на декларации о всеобщем равноправии (не просто дать, а за труды), и противовес со временем хазакам возможен.
Степь была достаточно типичным для здешних мест поселком и крайне странным для европейской Руси. Стоял он на землях Войска, и верховной властью был собирающий арендную плату и налоги урядник. В частные дела он не вмешивался, вполне удовлетворяясь почетным местом на любом собрании и подарками от благодарного населения на всевозможные праздники. А были они на любой вкус.
До войны жило в поселке почти три тысячи человек, четко разделявшиеся на несколько групп. Жили вполне мирно и добрососедски, потому что чаще всего и делить было нечего. У каждой группы были свои отдельные экономические интересы. Они скорее дополняли друг друга, чем конкурировали.
Большинство составляли евреи. Эти торговали в лавках, ремесленничали и занимались скотом. Это был один из важнейших промыслов. Ходили аж до Урги и Читы, закупая все больше монгольских баранов и неприхотливых лошадей, способных обходиться подножным кормом. И немаленькие обороты были. По две-три тысячи голов гоняли на продажу. Еще в те времена собирались построить консервную фабрику, но чем закончилось, Ян так и остался в неведении.
Почти четверть составляли потомки сосланных поляков, потихоньку перебиравшиеся из Сибири, как послабление на жительство вышло. Назад было нельзя, зато в Маньчжурии требовались рабочие руки в большом количестве. Вот и шли за синей птицей удачи. Мало кто сильно поднялся, но жили прилично. На железке большинство работало и на нее. ВЖД имела много собственных предприятий в районе. Обычно там труд требовался квалифицированный, и платили неплохо. Да и женская половина в огородах трудилась. С голоду за все сто с лишним лет от первых переселенцев никто не помер. Вот от холеры и чумы — бывало, да тут уж не угадаешь. Болезни всех косят.
Еще имелось под сотню корейских и с дюжину дунганских семей. У этих огородничество было основным занятием, и овощи покупали для продажи даже в Харбине. Работали они страшно много, почти не пили и были исключительно чистоплотны и страшно вежливы. Вот дунгане мусульмане, но знали о собственной вере самый минимум, и никакие корейские обряды их в ужас не приводили.
Так и существовали совместно. Вплоть до того что, за неимением суда, в поселке за решением разнообразнейших споров, невзирая на религию, шли к раввину. Суд его был честным, быстрым и справедливым. Получал он за эти дела мелочь, но зато репутация и авторитет в округе были огромны. К кому чаще идут (раввин в поселке не один — конкуренция), у того и слово весомее. Да еще если вспомнить вечное взяточничество русских судей и бесконечную волокиту, недовольных постановлениями обычно не имелось. Чем ехать за семьдесят верст до ближайшего города несколько раз, проще все решить на месте.
Вдруг остро захотелось снять сапоги и пройти по теплой пыли босыми ногами. Нельзя. Не ребенок уже. Требуется выступать с каменной мордой при полном параде и делать вид, что не замечаешь любопытных подростков и разинувшей рот бабы у колодца. Поздороваться — по фиг, что незнакомая, по виду полячка, и надо демонстрировать уважение и следовать дальше. Как там он Гусеву объяснял? Правильное поведение сродни воинскому уставу. Практически правда. Встречают по одежке, однако и в грязь лицом ударить нельзя. Прояви вежливость — иначе будут судачить и косточки перемывать годами. И тебе, и всему семейству.
Остановился у знакомых ворот и, помедлив мгновение, толкнул створку. Дверь была приперта поленом — ясный знак, что никого нет. Отсутствуют по делам. Это в городе замки вешают, а здесь никто без приглашения не зайдет. Не дай бог, пропадет что-то — на всю округу ославят. Если уж руки-ноги моментально не оторвут. Нравы были простые, и с лихими людьми не церемонились. В старые времена конокрадов забивали на месте. Судейские далеко, и возить туда, теряя время, не с руки.
Ян поставил чемоданчик и сел прямо на ступеньки. Полез в карман за сигаретами.
— Ты кто? — строго спросил детский голос. Белобрысый мальчишка лет восьми в одной полотняной рубашке, появившийся из-за угла дома, уставился на него с интересом. За спиной у него торчала точно такая же белобрысая девчонка. Разница была в наличии косичек, а чумазые рожицы были жутко похожи. Как зеркальное отражение.
— Дядька ваш, — серьезно сказал Ян, протягивая руку поздороваться.
— А чего не сообщил о приезде? — солидно поинтересовался единственный мужчина в доме, старательно тиская ладонь.
— А подарки привез? — спросила девочка, моментально заработав подзатыльник от брата. Не положено выпрашивать уважающим себя людям. При этом он заинтересованно смотрел, как Ян засуетился, ковыряясь в карманах. Вежество надо проявлять, но от подарков отказываться глупо.