Страница 23 из 45
— Влюбился я, — неожиданно понизив голос, сказал он, глядя Дьякову прямо в глаза. — Она из универмага, из отдела шерстяных тканей. Если согласится, ей-богу, женюсь, — и Бутов поправил волосы, упавшие на лоб.
— Это хорошо, — одобрительно кивнул головой машинист, не переставая изучать горняка. Но чем больше он смотрел на него, тем больше убеждался, что в Бутове нет ничего необычного.
Прошло еще несколько дней. Дьяков, хотя и чувствовал, что, быть может, ошибся, все же не отставал от Бутова.
В пятницу вечером Бутов отправился в город. Встретив у лебедочной Ганшина, он бросил ему:
— Съезжу в Сверкальск. Часика на два.
Вслед за Бутовым в город поехал и Дьяков. Уже стемнело, когда горняк спрыгнул с автобуса и, не оглядываясь, кинулся прямо по Садовой. Смешавшись с толпой, за ним следом двинулся и Дьяков. На случай если б он был замечен, машинист решил превратить свое преследование в шутку.
На углу Березовской Бутов круто свернул и через несколько кварталов вошел в подъезд трехэтажного дома. Выждав немного, лебедчик тоже вошел в подъезд и, убедившись, что второго выхода нет, вернулся на улицу. Сев на скамью близ дома, Дьяков принялся ждать. Вскоре совершенно стемнело и над подъездом зажглась лампа. В дом вошла женщина, за ней — две дочки. Чей-то голос из окна второго этажа долго кричал: «Геночка! Гена! Генка! Генка — черт!» — пока на улице не показался резвый мальчик с колесом в руках.
Бутов все не выходил из дому.
«Надолго засел Витя Бутов, — думал машинист, — а хотел на пару часов.» Около полуночи Дьяков встал со скамейки, прошелся перед домом, вытягивая онемевшие от долгого сидения ноги. Радио проиграло гимн, в окнах погасли огни. Стало прохладнее. Но никто не выходил из подъезда.
В три часа ночи Дьяков опять встал со скамьи и, чтобы согреться, сделал несколько резких движений руками. Затем он застегнул пиджак на все пуговицы и прошелся по улице, не теряя из виду освещенный лампою вход. В пятом часу стало светать, померкли звезды. Лампочка из белой и колющей глаза стала тускло-желтой. Бутов все не выходил. В шесть часов показался дворник и, недоверчиво поглядывая на Дьякова, стал мести тротуар. В начале седьмого хозяйки пошли на базар. Но Бутов словно под землю исчез. «Ему к восьми на работу» — недоумевал машинист и, полный новых подозрений, оставил свой пост. Взяв такси, он помчался на Амак, чтобы успеть к утренней смене. На обеденном перерыве, лебедчик, вытирая платком красные от бессонница глаза, подсел к Спасскому, товарищу Бутова по комнате, и будто нечаянно спросил:
— Как Витей, сегодня дома ночевал?
— А где ж ему быть! — удивился Спасский. — До двенадцати резался в карты, а потом на боковую.
За последние дни лебедчик привык к неожиданностям, но сейчас он был потрясен не меньше, чем когда услышал за своей спиной насмешливый голос Лапина. С трудом овладев собой, Дьяков спросил:
— Стало быть, Витей рано вернулся?
— Часов в десять, может и раньше.
От этих слов машинист окончательно растерялся. Из дому на Березовской был только один выход, который он стерег всю ночь. И никто лучше его не мог знать, что Бутов не выходил из подъезда. И все же горняк в десять был в Амаке! Злость и досада овладели вдруг машинистом: Бутов ловко провел его, отлично выспался, а он остался в дураках, продежурил ночь невесть зачем, и вдобавок в глазах его резь, будто от толченого стекла.
В тот же вечер Дьяков опять отправился в КГБ за советом.
23. Похищение пепла
После работы Нилов сидел в своем кабинете в НИАЛе и учил английский.
— Вил, вил, — повторял он грамматику, — частица желания. — Ай вил гоу, ай вил гоу — Я хочу идти…
Легкий стук в дверь прервал его занятия.
— Можно? — послышался знакомый голос, и на улице ученого показалась радостная улыбка.
На пороге стояла Орлова.
— Проходите, Нина Николаевна, — поднялся навстречу ей Нилов.
— Шла домой, — певуче заговорила лаборантка, — зайду, думаю, и посмотрю, что делаете вы по вечерам.
— И очень хорошо поступили, — любуясь женщиной, проговорил алмазовед. — Садитесь, пожалуйста.
На Орловой было легкое безрукавное платье, не шее висел небольшой медальон. Сегодня лаборантка выглядела особенно хорошо.
— Очень рад, очень рад, — повторил ученый, придвигая стул лаборантке.
Орлова села, сложив на коленях крохотные ручки. Сегодня она смотрела на своего руководителя мягче, чем обычно, даже ласково, и Нилов сразу это заметил.
— Вы что-то учите?
— Английский язык.
— А на кандидатский вы что сдавали?
— Немецкий.
— Давно учите, Андрей Павлович?
Впервые за все время Орлова назвала алмазоведа по имени, и он уловил в этом особый смысл. Лаборантка нравилась ему, и каждый знак внимания с ее стороны он воспринимал с повышенной остротой.
— Давно.
Нилов знал, что его гостья занимается на пианино и, чтобы сделать ей приятное, спросил:
— Как ваше пианино, Нина Николаевна?
Орлова сразу оживилась.
— Хорошо, каждый день играю. Иногда — по часу, иногда по два. В воскресенье — все три. Прошла гамму ля бемоль мажор. Однако левая рука все не идет. Стараюсь, стараюсь и зря. Учительница дала мне учить вальс «Доремифа».
Увидев на руке Орловой сумочку, Нилов спросил:
— Вы идете домой?
— Да. Готовила реактив АН-17, завтра с ним первые опыты. Поэтому и задержалась.
— Вы позволите проводить вас?
— Пожалуйста, — охотно согласилась молодая женщина. — Вдвоем веселее идти.
Нилов закрыл учебник, спрятал тетрадь. Заперев ящик стола и положив ключ в карман, он осмотрел кабинет и извинился:
— Простите меня, я на минутку схожу в лабораторию, проверю аппараты.
Орлова ничего не ответила и лишь откинула назад свою красивую голову. Но едва ученый исчез за дверью, Орлова преобразилась, она вскочила на ноги и легким, бесшумным шагом кинулась к дверям. Прислушавшись к звукам и убедившись, что Нилов далеко, лаборантка молниеносным движением раскрыла свою сумку. Достав оттуда черную трубку размером с вечное перо, лаборантка с ее помощью быстро открыла ящик стола. В ту же секунду в ее руках оказался тюбик точно такой, в каких бывает губная помада. Это был фотоаппарат. Лихорадочно листая страницы научных записей, Орлова сфотографировала их при свете электронной вспышки, спрятанной в медальоне. Закончив съемку, женщина с быстротой серны бросилась к металлической урне около стола, где алмазовед сжигал секретные бумаги. Заглянув в нее, она увидела комок сожженной бумаги, черным перекореженным цветком, лежавшим на куче золы. И уже в ее руках темнела небольшая коробка-контейнер. Осторожным движением лаборантка, концами ногтей обеих рук, перенесла пепел в контейнер…
Почти одновременно в коридоре послышались торопливые шаги. С полным присутствием духа, не теряя координации и стремительности движений, Орлова закрыла коробку и кинулась к стулу, приняв прежнюю лениво-томную позу. Но тонкие пальцы ее двигались со скоростью челнока в ткацком станке. Они успели спрятать контейнер, защелкнуть сумку и перекинуть ее через правую руку. Через несколько секунд вошел раскрасневшийся Нилов.
— Извините, что заставил вас ждать.
Орлова улыбнулась очаровательной улыбкой.
Шеф еще раз машинально взглянул на стол, подергал ручку ящиков, посмотрел на форточку, на мраморный щит с рубильниками в углу, включил один за другим два каких-то механизма и лишь после этого сказал:
— Теперь все. Связан сотнями замков, проводов, рубильников, кнопок — словно муха в тенетах.
Орлова утомленно молчала.
Вскоре ученый и лаборантка шли по улице. Было душно, нагретые за день тротуары отдавали теплом. Попадались редкие прохожие. Нилов любовался своей спутницей.