Страница 80 из 113
– Так. А что принимали?
– Кетанов какой–то, две таблетки, анальгин, чеснок к запястью мотал, и к бениной матери за помощью обращался.
– Ну тогда ясно. Давайте еще укол, но я не уверена, что подействует.
– Юлия Сергеевна, давайте вы уже выдергивайте его. Я уж устал от этого зуба, потерплю.
Девушка кивнула, коротко глянув на меня, и наклонившись, принялась опять расшатывать клещами зуб. Свет фонаря меня слепил, так что лицо ее видно не было, но почти прямо передо мной маячило ее ушко, и можно было разглядеть изгиб шеи. Отвлекаясь от боли, я начал представлять, как можно в эти места ее целовать. Помогало не очень, но думать об этом было приятно. Тут раздался треск, меня от этого перекосило всего.
– Не волнуйтесь, не обращайте внимание. Трещит, это ничего страшного, – заговорила она уверенным голосом, от которого мне сразу стало спокойней, – снимка у меня, к сожалению, нет, а у этого зуба может быть двойной корень, и если один из корней сломается, будет немного проблематично его извлечь. Поэтому потерпите чуть–чуть, пожалуйста, – она потянула зуб, и мне показалось, что даже кожа на затылке зашевелилась. Сейчас еще немного, потерпите, терпите пожалуйста, ну вот, почти все… черт! – сорвалось вдруг у нее совершенно другим тоном. – Ой, извините, пожалуйста, – смутилась доктор с таким видом, что я бы ей сейчас все извинил, чтобы она не сделала.
Доктор махнула клещами, выкинув зуб в миску рядом с креслом. Я скосил глаза, зуб даже не рассмотрел, сгусток крови просто. Девушка быстро поменяла ватку на десне, и посмотрела на меня, приподняв фонарь.
– Да, там двойной корень, один обломался. Давайте я вам еще раз уколю? Сейчас просто его доставать надо будет.
– Юля, давайте вы его быстро достанете. Я потерплю, не волнуйтесь, – мне уже очень сильно хотелось, чтобы все поскорее закончилось.
Больно конечно, но терпеть можно. В детстве, когда мне зубы делала стоматолог советской закалки, было куда больнее. Или тогда сильнее воспринималось, может. Я глубоко вдохнул, и опять широко открыл рот. Девушка опять взяла в руки свой штырь, и полезла ковыряться в моей десне. Опять несколько сильных нажатий, при последнем штырь соскользнул, и я с усилием удержался от вскрика. Просто мыкнул.
– Извини, извини, пожалуйста. Потерпи чуть–чуть, еще немного, совсем чуточку. Пошире открой, пожалуйста, – тоже перешла на «ты» доктор.
Я как мог широко раззявил пасть, а девушка почти легла на меня, заглядывая в рот, со своим штырем, не переставая успокаивающе говорить мне дежурные фразы. Отвлекаться от того, что у меня сейчас в живом мясе ковыряются металлической штуковиной, помогало то, что она легла на меня грудью, изогнувшись. Куртка у меня висела на шкафу, я был в одной флисовой кофте, так что почувствовал хорошо. Прикосновение очень твердое, значит грудь у нее совсем маленькая, размер я уже оценил, глядя на ее фигуру, и бюстгальтер наверняка одет, такой, со вставками внутренними. Маленькая грудь мне всегда нравилась, поэтому я почти забыл о боли, обдумывая различные варианты действий в стоматологическом кресле, притом подкреплены мои думы были тем, что лисичка постоянно двигалась, заглядывая мне в рот со всех сторон. Тут она откинулась от меня, и взяла свои клещи, а я почувствовал, что на лбу у меня выступила испарина. Вдруг стало жарко очень, и я резко привстал.
– Можно, – промычал я, и потянул с себя кофту. Пока тянул, меня повело немного.
– Ты что, нельзя резко вставать, – заметила Юля, как меня качнуло, и помогла снять кофту. – Полежи, полежи немного, я сейчас, – засуетилась она, сбегав к шкафу, и сунув мне под нос ватку. Шибануло нашатырем, и я мгновенно пришел в себя.
– Нормально, давай продолжим, – чуть улыбнулся я, глядя ей в глаза, сощурившись – свет от ее фонаря слепил.
Юля кивнула, и, взяв свои клещи, опять легла на меня почти полностью, успокаивая меня все те же дежурными фразами. К ее словам я не прислушивался, закрыв глаза, стараясь больше внимания обращать на ощущение от прикосновения ее груди, чем от того, что у меня почти в мозгу чувствуется, как внутри, в десне, корень зуба шевелиться. Опять потянуло сильно, я запрокинул голову, не поддаваясь. Секунда, и все. Даже боль почти отпустила.
– Все, – выдохнула девушка, – молодец, хорошо держался, – она скинула остаток зуба в ту же миску у кресла, и протерла мне лоб. – Нашатыря еще надо?
Я отрицательно мотнул головой. Девушка взяла салфетку, и вытерла мне подбородок, губы. Когда выкинула в миску, скосил глаза – крови много. Да, нормально дернула. Доктор вытащила вату у меня изо рта, и опять метнувшись к шкафу, протянула стакан с водой. Я сполоснул рот. Крови было много, сполоснул еще раз. Обернулся к доктору.
– Кусай, – сунула она мне в дырку от зуба ватку, которую я машинально прикусил. Сильнее кусай, полчаса не сплевывать. Там сейчас сгусток должен образоваться. Как минимум два часа ничего не есть, потом очень осторожно, лучше кашки какие–нибудь. Зуб сверху, поэтому если сгусток сплюнешь, кровь может идти долго, а это очень нежелательно. Если какие–то проблемы начнутся, завтра ко мне приедешь. Понятно?
– Понятно, – сквозь зубы произнес я, и прислушался к ощущениям – вроде нормально, говорить можно. Болит, конечно, но так, по свойски. Всего лишь раскуроченная в мясо десна, подумаешь. Заживет, как на собаке. Самое главное, ушла тянущая боль от нерва, пробирающая целиком и полностью.
– Доктор, никогда не думал, что скажу это стоматологу, но мне очень понравилось. Все было прекрасно, а вы в особенности.
Девушка зарделась, теперь это мне было хорошо видно, так как фонарь свой шахтерский с головы она сняла.
– Спасибо, – совсем отличным от своего металлического голоса, тихо сказала Юля. Резко не вставай, – это уже опять дежурным. – Опять может плохо стать, посиди немного, – шагнула ко мне, и мягко надавила на плечо, усаживая обратно.
– Да мне уже и так здорово, – накрыл я ее руку своей. Девушка руку выдернула, но с некоторой задержкой.
– Юля, а что ты сегодня вечером делаешь? – не стал терять время я.
– Вообще–то меня дома…
Не успела она договорить, как вдалеке раздалось сразу несколько взрывов. Потом еще один. Пара секунд тишины, и загремели выстрелы, притом всполохи стрельбы на полмагазина перемежались аккуратными и размеренными очередями. Стреляют близко, и в вечерней тиши слышно прекрасно. Не сговариваясь, мы вместе с девушкой выбежали на крыльцо, автомат я прихватил с собой. Шумело на холме, там, где администрация. И там, куда уехал Федорович. Выстрелы слышно хорошо, но вот не видно совсем ничего. Темно. Не темно даже, а темень. Фонари то не горят, небо затянуто, и лишь сюрреалистично выглядит тусклый отсвет свечей в окнах фасадов двух и трехэтажных домов, из которых состоит вся улица. Опять нарушая ночную тишину, дробным перестуком ударили выстрелы. Много стволов, не два и не три. В уверенный перестук калашниковых вплелись менее харизматичные хлопки, и тут же загрохотало часто и гулко. Пистолеты, и дробовики. Сверкнули отсветы на холме, значит, уже на улице садят. Опять рвануло, и полетели всполохи огня в небо. Бензобак, полюбому. Через некоторое время стрельба утихла, стали слышны резкие крики людей. С нашего места видно только, как отсветы пламени метаются по стенам стоящих рядом с площадью домов. Переполох там нешуточный, но внятного ничего не услышать и не понять. Я осмотрелся по сторонам. В некоторых окнах, там, где было видно свет, заметил прильнувших к окнам людей. Вдруг в спину будто толкнули. Появилось настолько явственное ощущение чужого взгляда, что даже мурашки поползли по позвоночнику. Я резко обернулся. На темном фоне неба выделялись еще более темные силуэты домов, через сотню метров улица круто поворачивала. «Негры в шахте ночью добывают уголь», – вообще ничего не видно. Но ощущение чужого взгляда не уходило, становилось все сильнее. Даже не чужого, а чуждого, враждебного. Я поплыл немного, прислушиваясь к своим ощущениям.