Страница 54 из 56
— Бери лошадь, — торопясь, сердито повторил он.
По спине волнами бродили ледяные мурашки. Растерянная тишина сзади сменилась перешептываниями, бормотанием, предгрозовым невнятным гулом.
— Нет, — Марго качнула головой. Твердость, не допускающая сомнений. Пояснила торопливо и сбивчиво:
— Она боится. Волка. Я не смогу успокоить ее. Сейчас.
«Волка — или волчицу?» — захотелось спросить пану Владиславу, глядя уже почему-то без страха в пылающие огнем глаза своей племянницы.
— Тогда уходи, — сказал он. — Сейчас. Быстро.
И неторопливо развернулся, опять натягивая на лицо добродушную улыбку — к Яношу и его оскаленному топору.
— Янош, голубчик, — голос спокойный и ленивый, как пригревшийся на солнце кот.
Только так. Единственно возможный сейчас тон пан Владислав тоже чуял — всей покрывшейся мурашками кожей. Краем глаза он с досадой видел, что Марго не торопится. Зачем-то наклоняется к черному мертвецу возле своих ног, гладит его по лицу, трогает плечи, что-то говорит или напевает…
— Янош, голубчик, ты ведь на прошлой неделе в моем доме крыльцо правил. Так?
— Так.
Янош растерялся, его большое лицо стало немного глуповатым, и топор в могучей руке вдруг перестал казаться опасным — так, всего-навсего плотничий инструмент. Гул в толпе попритих, мужики запереглядывались друг с другом недоуменно, косясь на Яноша.
— Так, знаешь, голубчик, перила-то с правой стороны…
Пан Владислав передвинулся к Яношу поближе, развернул лошадь, загораживая Марго. Потому что там, за его спиной происходило невозможное. Обгорелый мертвец поднимался, тяжело опираясь на плечо Марго. Поднимался. Сам. «Они сожгут ее — за одно это», — с ужасом подумал пан Владислав.
Он улыбался Яношу, благодушно слушал его сбивчивый ответ, снова говорил — спокойно и немного ворчливо. О перилах, о третьей сверху ступеньке. Говорил вдохновенно, не допуская пауз, всеми силами удерживая разговор в замечательной накатанной колее взаимоотношений «добрый пан — послушный работник». Он понимал, что это ненадолго. Он понимал, что рано или поздно Янош вспомнит, для чего они все сюда пришли и для чего у него зажат топор в правой руке. Тогда… возможно тогда у пана Владислава будет выбор — между шагом в сторону и саблей, уже дрожащей в ножнах от нетерпения.
А возможно — не будет. Потому что еще несколько минут, которые он сможет отвоевать с саблей в руке до того, как его заколют вилами собственные крестьяне, будут необходимы тем, кто сейчас уходит к лесу за его спиной. Пан Владислав видел, как они уходят. Обгорелый мертвец тяжело опирался на узкие плечи Марго, а другой рукой — на холку огромного волка. Пану Владиславу еще почудилась зыбкая фигура, поддерживающая Марго. Фигура женщины с золотистыми волосами. А еще ему почудилось, что перед тем, как растаять в темноте, женщина обернулась. И улыбнулась ему — в первый и последний раз.
Прощаясь.
И прощая.
…Прощаясь. Теперь, кажется, навсегда.
Она уходила, едва касаясь легкими ногами земли. В белом платье, похожем на облако.
Девочка с темными тревожными глазами.
Его жизнь.
Сначала Анджей пытался высадить дверь. Шаг, два, три — удар плечом со всей силы. Дверь вздрагивала, но стояла. Крепкая дверь, сам прилаживал. Неудобно вывернутые плечи скоро заныли.
Руки были связаны накрепко. Держал Янош, шумно дыша в ухо: «Не мешал бы ты нам, Анджейка… Не мешал…»; а вязал, конечно, он, рыжий лис… Братец, маменькин любимчик. Пытаясь вырваться из железной хватки Яноша, Анджей невпопад припомнил несчастного кота, распятого братцем на колесе много лет назад… Натренировался братец…
Анджей устал. Привалился спиной к двери, переводя дыхание. «Как вы могли так со мной… Как…» Припомнил ускользающее в темноту виноватое дядькино лицо; липкое прикосновение пальцев брата, затягивающих тугие узлы на Анджеевых запястьях… «Как вы могли…» Обида раздирала горло, жгла глаза. Хотелось кричать, плакать, бессмысленно биться в эту клятую дверь, которую заперли его родные, соседи, приятели по детским играм. Заставляя себя молчать, Анджей давился этим беззвучным криком, плачем, отчаянием.
Заступив разъяренному Яношу дорогу, Анджей был готов к драке. Битве один на один, как было принято у них с пацанами раньше, когда двое не могли сговориться, кто из них прав. К драке — только сейчас не до первой крови или признания победы. До смерти. Своей — или Яноша. Он был даже готов к тому, что гибель Яноша не остановит толпу. И Анджея все равно убьют — сметут, затопчут. В ярости, в ослеплении, в гневе.
Но чтобы вот так… Просто заломать руки и связать… Чтобы братец вязал, маменька — смотрела… Хорошо — не подбадривала… И все остальные — смотрели. Дядька, Михал, Снежанка…
А потом Анджей почуял запах дыма. Принюхиваясь, вдохнул поглубже. Закашлялся.
— Эй, мужики! — неуверенно позвал он через дверь: — Э! Вы чего!?
От двери полыхнуло жаром.
Он бился в дверь, не обращая внимания на боль в вывернутых плечах. Колотил ногами, скреб дерево ногтями. Кричал. Потом вспомнил про молот. Кашляя, смаргивая слезы, потащился вслепую к инструментам. Запястья одеревенели, распухли, не слушались. Размахнуться руками за спиной было невозможно, молот выскальзывал. Выскользнул. Ухнул возле самых ног. Поднять уже не было сил. Дым забивал ноздри, горло, глаза. Кашляя, Анджей согнулся пополам. Голова кружилась. Каждый вдох был как кусок репейника, застрявший в глотке. Не проглотить и не выплюнуть. Упираясь спиной в дверь, Анджей сполз на пол. Закрыл глаза, измученные дымом.
Она уходила. Так, как всегда уходила от него. За невозможно высокой решеткой панского сада — девочка в платье, похожем на облако.
Его жизнь.
Уходила.
И все, что он мог — смотреть ей вслед…
— Вставай, — всхлип, плач, молитва: — Вставай, пожалуйста…
Дрожащие пальцы бродят по лицу. Трогают веки. Будят боль. Разжигают уже почти потухшее пламя. «Не нужно, — попросил он. — Не нужно». Так хорошо — ничего не чувствовать. Не дышать опаленным горлом, не шевелить пылающими огнем веками, не разлеплять спекшиеся кровавой коркой губы.
— Ты думаешь, я тебя оставлю? Я?! Тебя?! Мы уйдем вместе. Или останемся — вместе. Слышишь?! Вставай!
«Я не могу. Я умер», — хотел сказать он, но не сумел. Губы только дрогнули, запекшаяся рана рта порвалась и вспыхнула адовой болью. В один миг Анджей опять почувствовал свое тело — тонкую обожженную кожу, натянутую на раскаленные угли. Огонь изнутри рвался к тому огню, который все еще полыхал снаружи. Анджей был просто тонкой кожей — между огнем и огнем. Кожа ломалась, скручивалась в пепел, истекала кровью. Хотела уже догореть совсем, перестать мучиться, корчиться в агонии. Между огнем и огнем.
«Я не могу. Я умер».
— Вставай.
Она вернулась. Девочка в платье-облаке. Его жизнь.
Вернулась — за ним.
— Иду. Сейчас, — отозвался Анджей. Кинжальная рана опять вспыхнула на дрогнувших губах, так и не произнесших ни звука.
Встать было невозможно.
Анджей вставал.
Отталкивал от себя колючую землю обожженными ладонями, локтями, коленями. Отталкивал, а она не хотела отпускать. И рука девочки в белом платье, вцепившаяся в Анджеево плечо, тоже не хотела отпускать. Такая маленькая, слабая рука. И — такая сильная.
Так они и тянули Анджея в разные стороны. Земля и девочка. Смерть и жизнь.
А потом смерть сдалась. Отступила. Выпустила Анджеевы запястья из своих черных тугих клешней. Куда ей одной против двоих — Анджея и девочки в белом платье. Его любви, его веры, его жизни.
— Ты думал, я тебя оставлю? Я? Тебя?!
— Ты думал, я тебя оставлю?
Марго задыхалась, теряя дыхание. Анджей тяжело наваливался на ее плечо при каждом шаге. Но она продолжала говорить. Только бы он слушал ее. Только бы опять не ускользнул в ту черноту, пахнущую гарью и смертью, из которой Марго еле вытащила его.