Страница 44 из 48
У меня не было особых предпочтений. Я тоже считал, что все устроится само и увязался за другом, мечтавшим, как оказалось, о казарменной дисциплине, нашивках и морской болезни. Я навещал сначала его, потом его жену и собаку, потом тех же, но в двух комнатах с видом на детскую площадку. Думаю, мы оба предполагали куда больше неожиданностей. Я перебирался с курса на курс, торчал в пивных, перекидывался записками на докладах, пугал медуз у пирса, бросаясь очертя голову в воду, в бесконечные споры, в чтение до утра.
Балкончика у нее, конечно, не было, а единственное окно выходило во двор, где каждое утро тарахтел грузовик, развозящий по магазинам горячий хлеб. Через полгода на полуострове начался самый настоящий голод. Денег и пайков хватало только на селедочный хвост, хлеб и кусковой сахар. Однажды она не выдержала, перелезла через ограду в чужой сад и сорвала несколько персиков. Услышав лай собаки, попыталась сбежать, но не успела. Собака прижала ее к забору и истошно лаяла, пока не пришел хозяин. Оглядев ее, он сразу все понял, вручил ведерко и запустил в сад, а когда через день она пришла, чтобы вернуть тару, наполнил ее еще раз. Спустя три дня она оставила ведерко у калитки, потому что не любила быть нахлебником даже у добрых людей. Просто с работой никак не получалось. Слишком много было голодных.
К концу лета наше положение внезапно улучшилось. В районе случился непредвиденный урожай, требовались рабочие руки. Платили иногда натурой, которую трудно было перепродать и еще труднее съесть, иногда карточками, иногда деньгами, как повезет. Мы познакомились на территории виноградника, где выращивали редкий сорт муската. Я узнал, что она уехала из Москвы после ареста родителей (просидела три дня в опечатанной квартире, в шкафу, боялась выйти), а она — что перед ней лихой пловец и будущее светило отечественной науки. По вечерам мы ходили гулять в парк и сидели на мраморных скамейках до тех пор, пока нас не прогоняли сторожа. Через некоторое время я выписался из общежития и переехал к ней.
Мы жили под жестяной крышей, в которую по утрам колотил ветер с моря. К нашему возвращению она уже остывала и позвякивала от звездных стрел. Виноградные веточки светились на столе, ночь проходила за белой марлевой шторкой, утро потягивалось у железных рукомойников. Работа не запоминалась, дни были похожи один на другой, ночи состояли из темноты и виноградных косточек. Только по внезапному загару можно было догадаться, что солнце все-таки кому-то светило.
Я кое-чего достиг, хотя и не подтвердил всех своих заявок, сделанных между первой и второй сотней ящиков с «кардиналом» и «каберне». Печатался, занимал какие-то должности, но не это главное. Теперь, когда ее больше нет, главными снова оказались детали — платье на спинке стула, ежедневный звонок будильника, гребенка на подзеркальнике, янтарный мускат. Много лет подряд мы доставали на Новый год бутылку муската из того ящика, который нам однажды выдали вместо зарплаты. Вино тяжелело, теряло вкус, но запах оставался прежним, знакомым до головокружения. Однажды, говорила она смеясь, мы с тобой откроем бутылку уксуса. Для этого придется прожить еще лет тридцать, не меньше. Ты согласен?
Ящик по-прежнему стоял под столом. Вино урожая того самого года, когда он впервые коснулся ее руки с просвечивающей маленькой косточкой у запястья. Хранили долго, но вот и незачем больше хранить.
Он надеялся увидеть ее во сне — молодой, она так и не состарилась, на сердце не жаловалась и по-прежнему любила прогулки в парке и купания по ночам. Но теперь она была слишком далеко. Вышла из опечатанного дома, неузнанная, прошла по городу, легко, обгоняя ветер, сбежала по широкой лестнице к морю. Инженер все еще чего-то ждал. Сон обычно отказывался быть посредником, и он стоял в центре темного бревенчатого дома, окруженного водой, и смотрел, как она прибывает и как с широкого подоконника медленно снимаются и уплывают книги, теряя закладки и заголовки.
Камни подводные и надводные
Засуха висела над городом, и по ночам сквозь ее желтое брюхо просвечивали угольки, оставшиеся от прежней злобы. Ей было все равно — уйти или остаться. Безразличие доводило до конца то, что начиналось яростью и огнем: недорытые колодцы, усыпанные ласточками, превращались в ловушки для тех, кто зачем-то выходил из дома, обезумевшие моллюски покидали раковины, птицы выскакивали из перьев, а люди раздевались и часами бродили по дымящимся крышам. Дни и ночи превращались в чередование огненных кругов и колес. Оранжевые шары появлялись возле тех, кто раздобыл немного воды; фиолетовые слетались на звук разбитой посуды или отмечали скорую смерть, сопровождая идущего по улице стайкой бабочек, потрескивающих на лету. Созвездия потекли, сцепляясь в волокнистые туманности, перемигивались, створаживались в белесом небе. Вслед за ними поплыли эфемериды и предсказания, среди которых периодически появлялись войны, хороший урожай, рождение наследника, наводнение и конец света, но прогнозами давно никто не интересовался.
Город продолжал жить, на рынках заключались странные сделки, смыслом которых могло быть только сохранение самой торговли. Люди меняли одни ненужные вещи на другие. Считалось, что кругооборот вещей помогает каждому избавиться от личной вины и распределить ее на всех. Таким образом город мог даже в отсутствие воды смыть с себя печать греха. Дурной приметой считалось получить свою вещь обратно. Это происходило все чаще, потому что население быстро вымирало.
Серебряные деньги ничего не стоили — вопреки рассуждениям ученых мужей серебро нисколько не освежало и не напоминало воду. Особо ценились зеркала и их осколки. Женщины подвешивали их у рта и собирали влагу в маленькие костяные сосуды. Мальчишки охотились за песчаными жабами и вынимали у них из-под языка мешочки с мутной жидкостью. Самые отчаянные ели сырых улиток, в которых соли было больше, чем воды.
Все золото города находилось в храме. Из него собирались выплавить огромную рыбину и спустить ее в море, но желающих работать с раскаленным металлом не нашлось. Только судьи и сборщики налогов исправно выполняли свои обязанности, пересчитывая мнимые деньги и разрешая несуществующие конфликты. Согласно новому законодательству, одним из самых тяжких преступлений считались слезы и болтовня; плачущий единодушно осуждался за растрату общего достояния.
Молодые мерли как мухи. Легче всего приходилось старикам, высохшие тела которых позволяли обходиться без воды по двое-трое суток. Они присматривали за жилищами. Брошенный дом быстро заселяли любопытные существа, которые бродили по комнатам и принимали вид понравившихся им предметов. Нежить встречалась и на улицах. В западной части города, оставленной еще прошлым летом, можно было встретить девушку с одной половинкой лица или стаю гигантских ворон, а следы на песке заполнялись радужной маслянистой жидкостью, медленно испаряющейся и наполняющей улицы зловонием. Потерянные дома ежедневно закрашивались на плане города; мертвая волна подкатывала к сердцу и втыкала в него копья перечеркнутых улиц.
Жрецы не покидали храма, они ждали Вопроса. Ответ был давно готов и умещался в одном слове.
В тот день все оставшиеся в живых собрались в храме и заперли двери. Идти было некуда, надеяться не на что. Когда Вопрос наконец прозвучал, люди не поверили своим ушам и некоторое время молчали. Потом раздался рев нескольких сотен голосов, снаружи им ответили раскаты грома. Брызнули цветные стекла, засочились стены, под крышу скользнули облака, забили хвостами змеи, разрываемые водой изнутри; песок сжимался, уходил вниз, превращаясь в морское дно, увлекая за собой постройки с колониями нелепых существ. Море стремительно наступало, люди бежали к воде, бросались в нее совершенно счастливыми и выныривали где-то на краю грозы, куда не проникает ни ветер, ни громогласный хохот богов.
Он лично наблюдал за каждым этапом строительства.
Каменщики давно привыкли к тому, что он расхаживает, хлопая мантией, под навесными люльками, пробует пальцем цемент и шумно интересуется назначением опорных конструкций, как бы испытывая будущую акустику купола. Наместник разглядывал скелет потолочных перекрытий, полукруглую сетку, похожую на перевернутое гнездо. С волосами, белыми от каменной пыли, он выходил наружу, на площадь, чтобы увидеть, насколько выросла за день внешняя стена. Иногда ему поручали поднести известки, приняв сверху за своего. При других обстоятельствах это была верная смерть, но теперь он, пожалуй, мог бы подтащить ведро к лесам, однако вовремя вспоминал о том, кто он такой, и просто поднимал голову вверх. Говорящий наказан и впредь будет внимательней, если его на месте не задушит страх.